Вдребезги

Встречи с Карлом происходили каждый день, и впоследствии Софии трудно было мысленно отделить один разговор от другого, вспомнить, что на каком этапе выплыло. Декорации их бесед различались лишь погодой за перилами террасы. Иногда над садом светило солнце, воздух пах медовой яблочной сладостью, и в зарослях растущих на клумбе разноцветных цветов низко гудели пчелы. Иногда небо хмурилось, начинал накрапывать дождь, и молчаливая медсестра приносила Софии мягкую серую шаль.

Однажды, серым ненастным утром, когда с севера наползали черные тяжелые тучи, а в воздухе отчетливо пахло озоном, София вышла из здания клиники, чтобы заняться очередной тренировкой. Несколько раз обежала вокруг белого особнячка, разогреваясь, сделала сто приседаний, отжалась на кулаках, затем решила переместиться к установленному под яблоней велотренажеру и неожиданно обнаружила на нем доктора Густавсона. Тот, облаченный в мягкий спортивный костюм, увлеченно крутил педали, ее же приветствовал радостным возгласом:

– Доброе утро, Софи! Гроза собирается, многие больные беспокоятся. Но на тебя, как я погляжу, это не действует?

София дернула плечом.

– Ты изменила прическу? – заметил Карл.

– Да, попросила одну из медсестер остричь мне волосы, – отозвалась Софи, машинально проводя ладонью по колючему затылку.

Голову ее теперь украшал лишь короткий русый «ежик», и от этого черты лица как будто стали резче, суше. Сильнее обозначились скулы, четче выступил край татуировки на длинной изящной шее, тверже стал абрис лица и линия плеч.

– Интересно, – хмыкнул Карл и спрыгнул с тренажера.

София заняла его место, но доктор не спешил уходить. Стоял в паре шагов и неотрывно наблюдал за ее действиями.

– Две недели назад мы с тобой договорились, что ты попытаешься оплакать Бориса и примириться с его смертью, – произнес он вдруг. – Скажи мне, что изменилось с тех пор? Как по-твоему, тебе удалось преодолеть эту фазу?

– Нам обязательно говорить об этом сейчас? – раздраженно ответила София. – Я занимаюсь…

– Обязательно. Возможно, смена привычных декораций позволит нам продвинуться вперед, – заявил Карл. – Итак, что скажешь?

– Тебе виднее, – сдержанно пробормотала София, переставая крутить педали и разворачиваясь к нему на сиденье тренажера.

– В данном случае я скорее положусь на твою оценку. Итак, Софи, ответь мне, ты по-прежнему ежечасно повторяешь в голове всю эту вашу историю с мистером Бреговичем и разрабатываешь планы мести?

София опустила голову, окинула взглядом буйно разросшуюся под ногами траву, попыталась машинально пересчитать пестревшие в ней цветочные головки, а затем все же призналась:

– Да.

– Значит, проститься с Борисом тебе не удалось?

– Я не могу его отпустить, Карл, – тихо, но твердо выговорила София. – Я пыталась, но… не могу.

– Ясно. Значит, придется действовать иначе… – словно себе под нос пробормотал Карл. А затем, вскинув голову и снова обратив свой взор на Софию, продолжил: – Хорошо, в таком случае вернемся к нашим баранам. К той теме, которую я все это время просил тебя избегать. Расскажи мне о ваших отношениях с Беркантом Бреговичем.

София слезла с тренажера, шагнула в сторону, отвернулась от Карла, погладила ладонью толстый теплый ствол яблони. Вдалеке вспыхнула золотым зигзагом зарница, глухо заворочался гром. Гроза была все ближе, вот уже и в воздухе пахло сыростью.

– Я просто хотела, чтобы он любил меня, Карл, – негромко произнесла она, не оборачиваясь, продолжая смотреть на ползущие по небу грозные тучи. – Я все готова была снести – его издевки, его дурной нрав, его пьянство и пристрастие к наркотикам, его связи с другими женщинами.

– А он издевался над тобой? Намеренно обижал? Подчеркивал свое пренебрежение?

– Да. Он мог вызвать меня на встречу и демонстративно увиваться за другой. Присылал мне фотографии со своей давней любовницей. Говорил оскорбительные вещи. Делал вид, будто не может вспомнить моего имени.

– И как ты на это реагировала? Ты, сильная, резкая, жесткая? Попыталась ли ты хоть раз дать ему отпор? Ударить, в конце концов?

– Нет.

– Почему?

– Это означало бы, что я не люблю его. Я же готова была принять его любым. Пусть бы он оставался таким, какой есть, издерганным, измученным, больным, тщеславным, надменным, одержимым страхами, но оставался рядом со мной. Ведь я знала, что он не просто так стал таким, что он был лучше, добрее, честнее. Но его искалечила жизнь, беда, случившаяся в детстве, властная, эгоистичная мать.