Вдребезги

– Не нужно говорить со мной, как с сумасшедшей! – резко бросила София, попытавшись выдернуть руки из его хватки. – Я с самого начала сказала тебе, я знаю, что Бори нет.

Карл же лишь покачал головой:

– Ты должна оплакать его, Софи. Пережить это горе. И отпустить. Ты на двадцать лет застряла в отрицании, и пока не перешагнешь эту стадию, так и не освободишься. Пойми и прими: Борис умер. Это большая трагедия. Она сильно повлияла на тебя, заставила выработать такие механизмы защиты, которые в один день не разрушить. Однако попытайся сделать хотя бы первый шаг. Отпусти его, Софи.

Софии казалось, что его мягкий вкрадчивый голос ядовитым газом проникает ей прямо в мозг, и все ее существо противится ему, пытается вытолкнуть обратно. Этот голос душил ее, забивал легкие, заставлял судорожно сжиматься горло. Она не понимала, что с ней происходит. Тело, только недавно аккуратно собранное турецкими докторами из обломков, словно разбивалось заново, разламывалось на части, взрывалось болью. Глаза жгло, будто кислотой, из сдавленной груди рвалось что-то, перед глазами темнело. Почти не помня себя, София ухватилась пальцами за собственное горло, и изо рта вдруг вырвался крик. Звериный утробный вой.

– Нет! Нет, нет, нет, нет!!! – заорала она, уже не видя перед собой ни террасы, ни яблоневого сада, ни участливого Карла. Чувствуя только, как ее затягивает в гибельный смерч, в черный водоворот, из которого нет спасения.

Карл каким-то образом все же оказался рядом, разжал ее стиснутые пальцы, обхватил за плечи, удерживая.

Она и сама не понимала, куда рвется, зачем так отчаянно бьется в удерживавших ее руках. Хотелось разбить что-нибудь, изломать, стереть с лица земли этот проклятый мир, мир, отнявший у нее единственное существо, которое она любила, и теперь требующий признать это, принять и отпустить. Дотянуться ей удалось только до тонкой фарфоровой чашки, и София, размахнувшись, запустила ею в никуда. Та стукнулась обо что-то, зазвенев, рассыпалась на тысячу осколков, и этот резкий звук как будто вернул ее к реальности. Заставил вновь ощутить удерживающие ее руки Карла, увидеть солнечный свет, вдохнуть запах яблок из сада.

Рыдания все еще больно бились в груди, вырывались наружу, но стали немного тише.

– Отпусти его, – мягко повторил Карл. – Это больно, но необходимо, Софи. И прости Берканта Бреговича. Пойми, что этот чужой, безразличный к тебе, поистаскавшийся мужик, на котором ты зациклилась, не имеет никакого отношения к твоему брату. Ты никогда его не встретишь, никогда ничего ему не докажешь. Похорони его, Софи. Уже пора. Давно пора.

– Я… я постараюсь, Карл, – сухо всхлипывая, произнесла София.

– Постарайся, – произнес доктор. – А я помогу. Попробуем вместе вызволить тебя из тюрьмы, которую ты вокруг себя построила.

Перестань мне сниться, перестань! Ведь мне нужно как-то жить дальше, а я не хочу просыпаться. Все продолжаю говорить тебе, не ведая, что блаженное забытье скоро разобьют первые лучи солнца, что дороже тебя ничего в моей жизни не было. Я говорю, что люблю тебя так, как мать может любить свое дитя, сильнее всех мирских почестей и власти. Говорю, что, не задумываясь, отдала ба за тебя жизнь, не спрашивая, нужна ли тебе такая жертва. Я дотрагиваюсь до твоих плеч бережно, я даже во сне не забываю, насколько ты раним, насколько хрупка твоя природа.

Как мне забыть тебя, если ты – это я? Если бы я кого и хотела забыть, так только себя. Помоги мне, Борис, я хочу избавиться от этого монстра – своего отражения. Хочу стать такой, каким был ты, каким я тебя помню и каким ты существуешь где-то в параллельной вселенной. Мой светлоглазый смеющийся ангел, мой брат…

Если я избавлюсь от памяти о тебе, отпущу, как велит мне доктор Карл, во мне не останется ничего. Лишь пустота будет зиять под ненавистной мне маской. И то же случится, если я вычеркну из сердца больную, страшную, снедающую меня ненависть. Старый лис Густавсон призывает меня снова стать собой, не понимая, что никакой меня давно нет. Меня застрелили в тот промозглый день в грязном подвале. Со мной случилось именно то, чего так хотела наша с тобой мать. А то, что осталось, – лишь жалкая, ничтожная, еле заметная тень, жадно цепляющаяся за любую иллюзию, позволяющую ей существовать.

Я не могу отпустить, не могу… Потому что, если не станет моей ненависти и моей любви, пропаду и я…

С того разговора с Карлом, закончившегося ее истерикой, прошло две недели. Две недели бесконечных бесед с самой собой, бесплодных попыток примириться с тем, что сказал ей Карл, перешагнуть, пойти дальше. Чтобы хоть ненадолго сбежать от прокручивавшихся в голове монологов, София начала заниматься на тренажерах, установленных в окружавшем здание клиники сквере. После препаратов, которыми ее кололи в московской лечебнице, тело оплыло, ослабло, и сейчас ей казалось делом первостепенной важности вернуть ему былую силу и выносливость. Она часами крутила педали велотренажера, подтягивалась на перекладине, отжималась, с радостью чувствуя, как снова наполняются жизнью мышцы, как начинает весело бежать по жилам кровь. И надеясь, что однажды неустанно идущая внутри борьба все же закончится, то темное, дикое, что живет в ней, сдастся, уступит, сложит оружие. Но ничего не менялось.