Вдребезги

– Тихо, тихо, девочка. Тут уже ничем не поможешь.

И я до сих пор не знаю, правду ли мне тогда сообщили, или я могла еще что-то сделать. Что, если я снова предала Бориса, не бросилась ему на помощь, поверила в то, что его уже нет. Поверила… Это самое страшное. Может быть, потому я до сих пор не могу отпустить его, все еще выискиваю его образ в толпе, все еще веду с ним бесконечные диалоги. Потому что не могу простить себя за то свое мгновенное неверие в то, что еще можно что-то изменить.

Двенадцать тысяч лун всего лишь за одну луну, случившуюся когда-то? Двенадцать тысяч лун не забывать его лица, помнить глаза, в больном, полусонном бреду надеяться на то, что он все еще жив, он где-то здесь, просто я не могу его видеть… Ведь его не казнили, верно? Его отпустили, и он вырос, повзрослел и превратился в красавца, высокого, статного юношу, мой светлоокий брат… мой Борис…

Потом нам сказали, что он погиб во время штурма. Что-то пошло не так, кто-то из бандитов запаниковал. Или Борис просто попал под случайную пулю какого-нибудь спецназовца, а нам представили дело вот так. Все это было не важно, потому что с его смертью все закончилось. Некогда счастливая семья просто перестала существовать.

Я так и не вернулась в свой дом, в семью. Когда все было кончено, отец сразу же увез нас с матерью за границу. С тем, что осталось от моей матери. Она так и не пережила его смерти, погибла вместе с ним в тот день; все, что было в ней человеческого, женственного, умерло. Ну, ты в курсе, отец ведь и к тебе обращался за помощью, верно? Только и это ее не спасло…

С того дня мать ни разу не обняла меня, вообще никак не показала, что рада моему возвращению. И я могла ее понять. Она хотела, чтобы вернулся Борис, мной она готова была пожертвовать, лишь бы жив был он. И я не злилась на нее, потому что сама хотела того же.

Помню, однажды она, глядя куда-то мимо меня пустыми мертвыми глазами цвета неба, спросила:

– А что сделала ты? Что ты сделала, чтобы спасти его?

И я, чувствуя, как на плечи мне давит бетонная тяжесть, вытолкнула из себя только одно слово:

– Ничего.

И тогда она закричала вдруг:

– Это ты виновата! Ты! Злая ничтожная девчонка, лучше б ты умерла!

И я знала, что она права. Что случившееся с Борисом – моя вина. Я должна была сделать все, чтобы он выжил, даже ценой собственной жизни. И не сделала.

На крик прибежал отец, но мать успела захлопнуть перед его носом дверь своей комнаты. Я до сих пор помню, как сухо щелкнул в замке ключ. Там, в маминой спальне, что-то гремело, звенело разбитое стекло, до нас доносились ее исступленные дикие рыдания.

Отец сначала стучался к ней, увещевал, но, поскольку такие приступы случались у нее часто, в конце концов, зная, что мать не откроет, пока не успокоится, отступился, сказал мне:

– Поехали покатаемся. Лучше ее не трогать сейчас.

И мы с ним уехали. Колесили на машине по побережью, смотрели на сосны, на прибой, набегавший на столетние камни. Прибой такого знакомого, такого родного аквамаринового цвета.

Когда мы вернулись, дверь в мамину спальню все еще была заперта, но из комнаты больше не доносилось ни звука. Отец сначала решил, что она уснула, но потом что-то обеспокоило его, он бросился на дверь и вышиб ее плечом. И тогда я увидела мать – она, словно призрак, висела над полом, покачивалась посреди комнаты. А я почему-то не могла оторвать глаз от ее ступней с поджатыми пальцами. Чулок с левой ноги сполз и мотался вокруг щиколотки…

Она повесилась. Моя мать повесилась, пока нас не было дома, зацепив веревку за крюк, к которому крепилась люстра. Впрочем, об этом ты тоже знаешь.

Вот и все, Карл. Вот и все.

Мы с отцом остались вдвоем, но семьей нас назвать уже никак было нельзя. Мы с ним были два волка-одиночки, два подранка, истерзанных, изломанных, но все еще живых. Мы не испытывали друг к другу ни любви, ни сочувствия, просто понимали, что вместе у нас больше шансов выжить. И выживали. Не такова была наша с ним природа, чтобы сдаться и сдохнуть. Чтобы умереть, как Борис, как моя мать… Это они, прекрасные, чистые, были обречены уходить. Мы же с ним, живучие твари, хищники, при любой опасности способные только крепче вцепляться в глотку предполагаемого врага, оставались жить. Может быть, Борис знал это, чувствовал во мне, потому и просил в бреду не отпускать волка… Не знаю, но первой сделанной мной татуировкой был волк, вот этот, на плече. Моя сущность, моя натура. Если бы ты знал, как я порой ненавидела эту нашу с отцом проклятую неубиваемую породу…