Вдребезги

Однажды во время обхода, она потянулась к блокноту врача, в котором тот делал какие-то пометки. Вдруг пришло в голову, что, если уж речь ей не доступна, ничто ведь не мешает выразить свои пожелания письменно. Но тот ловко отдернул руку, погрозил ей пальцем и снова нажал на кнопку вызова медбратьев.

София не могла понять, откуда такое недоверие? Почему ей, всего лишь пострадавшей в аварии, не дают доступа к бумаге и ручке. В голове вдруг всплыли отрывочные воспоминания о голосах, являвшихся ей в забытьи. Был там такой звонкий ангельский голосок, вещавший что-то о покончившей с собой матери, о расстройстве психики… Восстановить полностью тот эпизод она не могла, к тому же оставался немалый шанс, что это был всего лишь бред, игра ее воспаленного воображения. Но если нет… Если каким-то образом врачи и полиция действительно пришли к выводу, что она пыталась свести счеты с жизнью?

София не могла бы сказать, что помнит последние часы перед аварией посекундно, но в чем она была уверена наверняка, так это в том, что кончать с собой не собиралась. Да, ей было больно до безумия, да, жизнь казалась ей разбитой, да, пережить то, что человек, которого она, может быть, искала всю жизнь, ради которого готова была измениться, безжалостно отказался от нее, было сложно, мучительно. Но она была не из той породы, что поддается позорной слабости и выбирает суицид. Она, как и покойный отец, была из стали, и согнуть ее, какие бы испытания ни выпали на долю, было невозможно.

Однако же врачам это, похоже, было неизвестно. Вероятно, именно поэтому ее и держали тут под таким строгим надзором, не давали прикоснуться к чему-либо, хоть отдаленно напоминающему острый предмет. Интересно, как бы она могла свести счеты с жизнью при помощи ручки? Воткнуть ее себе в горло? Плохо же они ее знают, она скорее воткнула бы ее в глаз этому мышиному доктору…

И все-таки… Все-таки ей нужно было как-то убедить их, что она не опасна: ни для окружающих, ни для самой себя. Только тогда можно было рассчитывать на шанс выбраться из этой стерильной клетки. Вспомнить бы точно, что тогда говорили люди, собравшиеся возле ее постели…

Нужно было ухватиться за что-то, обязательно найти точку опоры, к которой будут сходиться все нити, которая не даст ей окончательно затеряться в этих ярких, постоянно сменяющихся образах. Что-то четкое и ясное, стремление, которое поможет ей выкарабкаться, выбраться на поверхность и выжить.

И как только эта мысль сформировалась у Софии в голове, перед глазами сразу же встало лицо Берканта. Подернутые поволокой глаза, губы, нервные дерганые руки, отталкивающие ее, обрекающие на эту мертвую немоту, на заточение в медицинском аду. Глаза – аквамариновые глаза Бориса, посулившие неземное блаженство, возвращение в ту часть жизни, где она была не одна. И обманувшие… С размаху швырнувшие ее в черную бездну отчаяния… Весь его облик – завзятого лицедея, актера, потерявшего в хитросплетении сценических образов самого себя, жалкого стареющего мальчика, высасывающего жизненные силы из очередной доверчивой жертвы и неосторожно выбравшего ее – как источник для поддержания своей веры в себя. Ведь это он, он был виноват в том, что она оказалась здесь; перевернул ее мир с ног на голову, поманил образом давно потерянного брата, Бориса, Бореньки, ее светлого ангела, а потом безжалостно предал. Он – виновник того, что она сидит сейчас в этой белой камере, затравленно вертя головой по сторонам, вынужденная снова и снова натыкаться взглядом на пустые белые стены. Он…

Теперь, когда идея оформилась в голове, Софии даже как-то легче стало дышать. Стержень, опора, которая поможет ей выбраться, были найдены. Она чувствовала, как постепенно поднимает голову, крепнет, растет в ней одно всеобъемлющее чувство, и отдаваться ему, такому сильному, такому ясному, было несказанно сладко. Потому что в нем был смысл, простота и четкость. Потому что оно было чем-то определенным в этом расползающемся по швам мире.

Будь у Софии доступ к толстой тетради в коричневой кожаной обложке, в которую много лет записывала свои мысли, иногда подсмеиваясь над тем, что в наш век высоких технологий продолжает, как в юности, предаваться такой олдскульной привычке, она, конечно, обратилась бы к ней. Но тетради не было. Не было ни айфона, ни планшета, ни ноутбука, куда она могла бы занести сделанное открытие. И София вытянулась на кровати, устремила взгляд в потолок, от белизны которого перед глазами вскоре начинали мелькать светящиеся синие точки, и попыталась мысленно сформулировать кипевшее внутри так, будто изливала его на бумагу.