Вдребезги

– Аа-а, вот ты где? Обещал на минуточку и совсем пропал. Нехорошо!

Беркант, возблагодарив судьбу, так своевременно пославшую ему спасение, шагнул к ней, обхватил за талию и, не выпуская девчонку из рук, обернулся к Софии.

– Очень трогательная речь, – заявил он, продолжая показательно тискать блондинку. – Прости, я не все разобрал… Завтра позвоню, и ты мне снова все расскажешь, хорошо? Или послезавтра… А то нам с…

– Салиха, – подсказала губастая.

– Нам с Салихой уже пора, – кивнул он.

Прижался к подставленным ему девчонкой губам долгим поцелуем, просунул ладонь ей под майку, затем оторвался от нее, бросил последний взгляд на все так же пристально смотревшую на него Софию и потащил девчонку к выходу.

Уже загрузив ее в такси и расположившись рядом на заднем сиденье, Беркант, раздраженно уворачиваясь от навязчивых поцелуев разошедшейся девицы, вдруг с ощущением мучительной безысходности осознал, что его сегодняшнее выступление ничего не дало. «Я понимаю тебя», – прозвучал в голове ясный голос Софии, и он невольно поморщился, отвернулся от Салихи и стиснул руками лоб. Бог знает, как ей это удалось, но она точно поняла, что ему больно, ему страшно, что он в панике, охватившей его после той их ночи, теперь крушит все вокруг. Нет, нужно было придумать что-то еще. Что-то такое, что раздавит Софию с ее опасной проницательностью и пониманием окончательно.

Как же мне не любить тебя, если ты – это я? Если ты – это отражение моей больной, заблудившейся во времени души, заточенной в тренированном, но ненавистном мне теле? Как мне не любить тебя, если ты – это лучшая часть меня, моя дуальность, мое мужское брутальное «я»?

Как мне тебя забыть, если я знаю тебя всего, чувствую, как где-то далеко от меня по твоим венам вяло струится отравленная гашишем кровь, как тяжело дышится тебе в предрассветный час, самый опасный час – то время, когда ниспадают все маски и наступает черед платить по счетам?

Я слышу твой глухой стон, за десятки километров я ощущаю твой запах и вижу, как ты в немом ужасе рассматриваешь в зеркале нечаянно порезанное острой бритвой все еще прекрасное лицо.

Твои руки трясутся по утрам, ты давно стал беспомощен, твое отражение так же удручает тебя, как и мое – меня.

Голоса в твоей голове звучат так же часто и настойчиво, как и в моей: бежать, не останавливаться, исчезнуть отсюда, увидеть северное сияние, забыть весь проклятый порочный мир, который давно стал твоим божеством. Нашим общим божеством.

О, я знаю тебя, могу различать твои мысли и предрекать твои фразы, я предчувствую твои сухие истерики и на ведьминском уровне вижу расплывчатый силуэт той, кого сегодня ты ведешь к себе домой под покровом ночи в надежде сбежать от раздирающих твою душу мыслей хотя бы на два часа. Два часа сублимации любви и неодиночества…

Засыпая в ту ночь, когда Беркант вызвал ее к себе, чувствуя его тяжелое прерывистое дыхание на своей щеке, София заранее знала, что утром он ужаснется тому, что натворил. Испугается того, что открылся, попытается восстановить имидж холодного, пресыщенного любимца публики и разбивателя женских сердец. Слишком глубоко укоренился в нем страх, слишком сильна была неуверенность в себе, чтобы так легко смириться со срывом покровов.

Но еще она знала, что все это будет не важно, совершенно не важно. Потому что в ту ночь Беркант подарил ей себя. Отдал прямо в руки, не успев завернуть в привычную подарочную упаковку. И она приняла этот бесценный дар, выслушала его, осталась с ним, тем самым пообещав быть с ним теперь всегда, что бы ни случилось. Да разве могла она поступить иначе, когда с самой первой встречи увидела глядящие на нее с лица Берканта глаза Бориса? Когда в первые же минуты знакомства рассмотрела в этом человеке свое отражение, утерянную, впустую растраченную часть собственного «я», еще способную на любовь и сочувствие к ближнему? Нет, с первого же мига было очевидно, что они с Беркантом встретились не случайно, что они предназначены друг другу, а это значило, что на свете не было такой силы, которая теперь заставила бы Софию от него отказаться. Даже если он попытается настроить ее против себя или попросту сбежать, она все равно не отступится. Потому что знает его лучше, чем он сам знает себя. И знает, что она нужна ему как единственное спасение.

Утреннее раздражение Берканта ее не удивило, она была к этому готова. И уходила от него, говоря себе, что даст ему время, даст возможность свыкнуться с тем, что между ними произошло. Ей ли, всю жизнь избегавшей долговременных связей и более или менее близких отношений, было не знать, как трудно и болезненно может оказаться понимание, что отныне ты – не сам по себе, а прочно и неразрывно связан с другим человеком? Пусть Беркант привыкает столько, сколько ему будет нужно. Она терпелива, она просто будет рядом.