Вдребезги

Беркант молча выслушал ее, а затем вдруг порывисто подался вперед и прижался губами к ее губам.

Поцелуй вышел странным, каким-то тревожным, отчаянным, болезненным, как и вся эта ночь. В груди будто лопнула туго натянутая струна, захотелось обнять этого чужого и в то же время удивительно родного мужчину, слиться с ним в единое целое. До сих пор София не испытывала ничего подобного. Разумеется, в жизни ее случались романы, и она подходила к ним так же рассудительно, отстраненно и трезво, как и к работе. Пожалуй, в работе было даже больше азарта, отношения же с мужчинами являлись всего лишь еще одним аспектом бытия, не слишком захватывающим, но привычным. София начинала их легко, стоило лишь новому знакомому вызвать ее интерес, и так же легко разрывала, не жалея, не мучаясь разбитыми мечтами – собственно, никаких мечтаний не было и вовсе, нечему было разбиваться. Никогда и ни с кем она не заводила длительных глубоких связей – не то чтобы принципиально, просто искренне не могла взять в толк, зачем бы ей это могло понадобиться. Своих временных партнеров она мгновенно забывала, как только проходил накал страсти, никогда даже не оставалась ни у кого на ночь, не представляя себе, зачем это нужно – просыпаться рядом с чужим человеком. Мужчины приходят и уходят, сменяются, как декорации, по сути же она – одиночка и судьбу свою строит, рассчитывая только на себя, ни с кем не планируя совместное будущее.

Вместе с тем София никогда не сомневалась в своей привлекательности, знала, что умеет производить на мужчин впечатление, и, захоти она, вокруг нашлось бы немало желающих предложить ей руку и сердце. Иногда она даже отстраненно размышляла о том, что неплохо было бы выйти за сына такого-то бизнес-воротилы или наследника такой-то корпорации, чтобы впоследствии объединить активы и вывести собственное дело на еще более высокий уровень. Но только потом, позже, не сейчас, когда ее молодая, свободная, ни с кем не связанная жизнь полностью ее устраивает.

Теперь же все вдруг стало иначе. Подобное чувство близости, желание стать с кем-то одним существом было настолько новым и неизведанным, что ей, никогда и ничего не боявшейся, внезапно стало страшно. Страшно потерять этого человека, так сильно напоминавшего ей того, кого однажды она уже потеряла.

Отстранившись, она помолчала несколько секунд, тщетно стараясь выровнять дыхание и восстановить строгий порядок в мыслях и чувствах. Затем предложила, с удовлетворением отметив про себя, что голос не дрожит:

– Давай вернемся к бару, за мотоциклом. Потом подброшу тебя домой.

– Давай, – легко согласился Беркант. И, все так же не желая сдавать позиций, добавил с обаятельной улыбкой: – Только если ты потом останешься у меня.

Словно и не шептал только что отчаянно о своем страхе, словно уже забыл, как беспомощно цеплялся за рукав ее куртки. Сколько же ролей играл он одновременно и в какой из них был наиболее искренен? А может, во всех сразу?

Беркант снова попытался ее обнять, но София, покачав головой, поднялась со скамьи.

– Я не могу остаться. Тебе завтра на съемки. Ты сам говорил, помнишь?

– На какие съемки?.. – начал было Беркант, но тут же осекся, вспомнив, видимо, что сам, желая порисоваться, рассказывал ей, какой важный проект завтра у него стартует.

Он замолчал. София, не желая его смущать, отвернулась и увидела, как, рассекая тьму, из-за пологого купола собора выплывают первые лучи утренней зари, как, цепляясь за башенки минаретов, окрашивают они небо яркими – алыми, оранжевыми, багровыми – полосами, услышала, как утренний воздух – свежий, чистый, напоенный запахами моря и росы, – наполняют степенные глубокие звуки первого утреннего намаза.

Слева от них на пустынной в такой час улице мелькнул вдруг желтый огонек такси, и София, вскинув руку, бросилась ему едва не наперерез. Желание согласиться, сдаться, остаться этой ночью у Берканта было слишком сильным, она знала, что может не выдержать уговоров. А оставаться с ним сегодня было нельзя. Не из соображений ханжеской морали, нет. Подобные вещи всегда были ей чужды. Просто все эти захлестнувшие ее эмоции были слишком новыми, острыми, запутанными, и ей, привыкшей следовать порыву, никогда не раздумывать слишком долго, доверять интуиции, впервые в жизни захотелось не торопить события, дать себе и ему немного времени. Если то непонятное, неведомое, пугающее и пронзительно нежное не развеется с первыми солнечными лучами, как ночной морок, как побочный эффект вечернего адреналинового прихода, то времени у них еще будет предостаточно.