Вдребезги

Этот старый прохиндей Карл не ошибся. Он все предугадал, был прав во всем. Моя беда в том, что я не могу отпустить тебя, Боренька. И не смогу никогда. Но Беркант – не ты, это он как-то сумел вложить в мое больное сознание. Он – не ты, он не мой брат, и во мне нет к нему жалости и не будет никогда. «Нет жалости во мне, а значит, я не зверь». Это хорошо. Это правильно. Я останусь сама собой, отвечу ударом на удар и обрету покой. Карл ведь именно этого от меня и добивался, правда? Интересно все же, каков был замысел этого чертова психиатра, знатока всех человеческих слабостей…

О, ревнивая тварь, злобная гиена, властолюбица, приготовления к казни состоялись, и скоро его не станет, ты убьешь его собственными руками. Глаза его, так похожие на глаза твоего брата, которые, казалось, собрали в себе все краски Мирового океана, навсегда померкнут для тебя, и ненависть станет твоей главной чертой, беспощадная, одинокая София… Жестокий палач, собирающийся казнить того, кого любил больше жизни… Одержимая больной страстью, взрастившая в себе глумливого беса, ни во что не верящая, никому ничего не прощающая, покинутая, растоптанная, вынужденная забыть все законы милосердия, распявшая себя саму рядом с ним… Ты – хладнокровная, беспринципная убийца, ты давно кружишься в неистовом вальсе с бесами, и именно они твоя опора, ты не смогла спасти своего прекрасного брата, своего Бориса, а скоро закончишь с ним – светом очей своих, казнишь и растопчешь того, кого желала любить безмерно…

Боря, Боренька, ты слышишь меня? Помоги своей сестре избавиться от удушающей ненависти. Я бы хотела отпустить тебя, брат мой, простить и забыть, но я не могу. А значит, мне остается лишь последовать заветам доктора Карла. Я должна поступить так. Это судьба, от которой не убежать.

– Мистер Кайя, у меня будет для вас поручение, – сказала София, глядя в высокое окно своего недавно заново отремонтированного кабинета.

Там, за стеклом, постепенно гасли краски долгого теплого сентябрьского дня. Оранжевое солнце сползало за вышки небоскребов, и небо окрашивалось мягкими, напитанными негой и теплом розовыми и сиреневыми полосами.

Кайя, расположившийся в кресле напротив ее стола, подался вперед, скрестил пальцы, демонстрируя готовность слушать.

– В следующие несколько недель я не смогу заниматься делами корпорации, – произнесла София, все так же не глядя на него, лишь краем глаза отслеживая его движения. – И я хочу назначить вас своим временным заместителем. Последние события показали, что я могу доверять вам всецело, и я надеюсь, что вы не разочаруете меня. Давайте сейчас пройдемся по последним нашим проблемам и задачам, чтобы я могла спокойно передать вам дела.

Кайя выслушал ее, а затем на его узком непримечательном лице застыло выражение озабоченности. София знала, что верный сотрудник свято чтил субординацию, и потому для нее стало сюрпризом то, что в следующую минуту он поднялся с кресла, шагнул ближе к столу и, понизив голос, спросил:

– Мисс София, не сочтите за дерзость… У вас все в порядке? Нужна помощь?

Невольно она представила себе, как вся эта сцена должна была бы выглядеть со стороны. Какой сейчас видит свою несгибаемую начальницу Кайя, что в ее облике так потрясло его, что всегда сдержанный и подчеркнуто профессиональный менеджер осмелился так грубо нарушить неписаные правила компании?

Осунувшееся лицо, запавшие, обведенные черным глаза, заострившиеся нос и скулы, тяжелый взгляд… Чудовищное нервное напряжение, постоянные диалоги с самой собой, бессонные ночи у окна, пальцы, уставшие судорожной хваткой сжимать армейский бинокль… Абсурд ситуации заключался в том, что выглядела она сейчас ровно так же, как и объект ее расчетливой травли, как Беркант. Парадоксально, но никогда еще они не были так похожи, и никогда, кажется, она не чувствовала себя ближе к нему. Претворение в жизнь ее мстительного плана словно сплотило их в одно целое, и, нанося удар за ударом, София чувствовала, как слабеет сама, как каждая отыгранная сцена гибельного спектакля бьет по ней, подрывает силы, вызывая нечеловеческую боль внутри.

Не это ли разглядел в ней наблюдательный мистер Кайя? Не потому ли с таким участием смотрел на нее теперь?

– Благодарю вас, мистер Кайя, – отозвалась она. – Но у меня все хорошо.

Солнце за стеклом погасло, на город опустились сумерки, и в кабинете, освещенном лишь настольной лампой, стало неуютно. Темнота заклубилась по углам, расчертила пространство странными причудливыми тенями. И Софии вдруг стало страшно. Показалось, будто оттуда, из черноты, на нее глядят измученные, исполненные страдания глаза. Она мотнула головой, отгоняя наваждение.