Ричард Фланаган - Первое лицо

Я ответил, что да.

О книге? – полувопросительно, полуизумленно прошипел Хайдль, будто речь шла о каком-то трюке, или проклятье, или неизбежном повороте судьбы, а скорее, о смертельно опасном капкане, воплотившем в себе и то, и другое, и третье.

Хайдль покачал головой. Сегодня, понял я, словно разгадав примитивную, как всегда, загадку, мы будем изображать эмоцию отчаяния.

Да, подтвердил я, совершенно верно: о книге.

Причем о его книге, ведь нас обоих привела в издательство именно его книга.

А как, с твоей точки зрения, произошло вот это? – спросил Хайдль, поворачиваясь ко мне и указывая пальцем на воротник рубашки. Просвети меня!

Рывком опустив ворот, он обнажил устрашающие кровоподтеки, сине-черным рубцом опоясывавшие половину его шеи.

Я отвел взгляд и наобум ударил по нескольким клавишам, не в силах более разглядывать эти синяки – непристойные, необъяснимые.

Нет, ты смотри! – прошипел он.

Я сказал, что работа не ждет.

Хайдль подался вперед, весь его вид выражал гнев, а тон стал заговорщическим.

Подкину тебе одну идею, сказал он.

Любая идея, согласился я, будет нам полезна. И привнесет хоть какую-то новизну.

Банкиры! – театрально прошептал он.

Чтобы проверить, насколько внимательно он слушает, я спросил, не наезжают ли на него за неоплаченный чек.

Банкиры ! – заорал он. Сраные банкиры, Киф, решили меня прикончить!

Да, он не слушал. Собственно, мне это было на руку. Я подошел и протянул ему список вопросов, а также график, объяснив его назначение.

Двое пытались задушить меня удавкой, продолжал Хайдль.

Я сказал, что не могу их винить, но Хайдль меня не услышал.

Он оторвался от простенка, подошел вплотную ко мне и завопил, размахивая отпечатанной рукописью и графиком, словно изобличающими документами.

Киф… вчера меня пытались убить! Я возвращался из ресторана в гостиницу, меня скрутили двое и уволокли в какой-то проулок. Один принялся меня душить, а потом… я задал самоочевидный вопрос: за что? Вот и ты спрашиваешь, за что. Вероятно, за то же самое, за что убили Фрэнка Нугана.

Я словно проваливался в какую-то дыру.

Кого? – переспросил я.

Фрэнка Нугана. Он слишком много знал. Я выставил их дураками перед всем миром. Я слишком много знаю. Им не понравилось, что их выставили дураками. Семьсот лимонов! Если я расскажу тебе все, что мне известно о них самих, о методах их работы, если назову имена – если я все это выболтаю, они точно не оставят меня в живых. А я предпочту наложить на себя руки: так будет легче.

Я все проваливался в дыру, и ухватиться было не за что, но Хайдль, как всегда, добился, чего хотел, – моего падения на самое дно.

Наложить на себя руки или сказать правду? – уточнил я.

И то и другое. Потому-то за мной и пришли. Видимо, они считают, что я обо всем написал черным по белому, а значит, мне не жить.

Вы хотите сказать, что банкиры наняли киллеров, чтобы вас убить?

Господи! – воскликнул Хайдль. Меня пытались задушить, Киф. Герой из меня никакой, но я понял, что это конец, сумел одного сбить с ног, освободиться от проволоки, наброшенной мне на шею, и пустился бежать из последних сил.

Кровоподтеки у него на шее были самыми настоящими, но как знать, откуда они взялись? Если ему набросили проволочную удавку, почему странгуляционная борозда оказалась такой широкой? Или это такое неудавшееся уличное ограбление? Злостное хулиганство? Эти вопросы я не озвучил.

Зачем банкирам идти на риск, связанный с убийством, если у них есть возможность на долгие годы упрятать вас за решетку? – спросил я. Процесс они безусловно выиграют, а большего им и не нужно.

А что, если в зале суда я выложу всю правду?

Умоляю, Зигги, давайте поработаем, не выдержал я. Не то я сам пойду на убийство первой степени. Вы же мне ничего не рассказываете: ни правду, ни даже закамуфлированную ложь. Моя книга написана наперекор вам, и сейчас я прошу только одного. Помогите мне исправить очевидные погрешности в том потоке вранья, который я состряпал от вашего имени.

Слушая себя, я не улавливал смысла этих речей. Погрешности в потоке вранья? Моя книга? Я считаю его мемуары своей книгой?

Что ты имеешь в виду? Какие потоки вранья? – осведомился Хайдль изменившимся тоном.

Находиться рядом с ним было все равно что есть мороженое, которое по ходу дела превращается в дезодорант для подмышек, который по ходу дела превращается в ехидну.

Вранья? – переспросил он.