Ричард Фланаган - Первое лицо

Зигги для нас потерян, сообщил Рэй.

Что такое?

Да черт его знает. Вчера вечером на него было покушение.

Кому это понадобилось?

Вот и он ломает голову. Думает, что… – Рэй покачал головой. Да откуда мне знать, что он думает? У него на шее следы удушения, я сам видел. Тут Рэй наконец посмотрел на меня. А кто знает? Ты? Я? Зигги?

Но ты же с ним встречался, заметил я.

Я? – спросил Рэй, искренне удивленный, что разговор принимает такой оборот.

Ты с ним переговорил. Ты узнал от него про эту заваруху, о которой сейчас рассказываешь мне… и что же он себе думает? Давай поднимемся в кабинет.

Он говорит, что я должен был находиться рядом с ним. Что я его подставил.

Брось, Рэй.

Но он сам отпустил меня на весь вечер. Сказал, что я ему не понадоблюсь.

Идем же.

Не могу, дружище.

Пошли.

Он приказал мне ждать здесь.

Чего ждать?

Быть начеку.

Йопта…

Вдруг опять появятся те, кто пытался его убить. Вернутся, чтобы закончить дело. Не знаю.

Так ведь они могут войти оттуда. Я указал на дальний вход. Или вот оттуда, с парковки.

Это ты ему расскажи! – взвился Рэй. – Вдолби ему в башку, мать твою! Отсюда мне его не защитить! Я должен рядом находиться.

Пойду наверх, сказал я и оставил Рэя нести бессмысленную, нелепую службу, которая почему-то завладела всем его вниманием, коль скоро он даже не заметил моего появления. При входе в «Транспас» я взглянул на его отражение: Рэй и сам уже выглядел не как телохранитель, обязанный принять на себя пулю, а как убийца, готовый нанести смертельный удар.

В директорском кабинете Хайдль опять не сидел за директорским столом, а расхаживал от стены к стене.

Зигфрид! – окликнул я.

Он поднял на меня взгляд, покачал головой и даже не остановился. Но в этот день я твердо решил сохранять спокойствие и не вестись на его уловки. Не поддаваться на провокации. Не злиться, не отвлекаться, не идти у него на поводу. Не терять терпения, не утрачивать интереса, а просто придерживаться намеченного графика. Тем или иным образом к концу дня следовало придать тексту если не точность, то хотя бы связность и – что самое главное – получить подпись Хайдля на акте приема-передачи работы.

Сев за стол, я разложил рукопись и вопросы. Хайдль и бровью не повел.

Зигги, сказал я, поймав себя на том, что впервые перешел на развязный тон, но при этом не мог понять, возник он от презрения, от установившейся близости или от чего-то совершенно иного.

Черт бы тебя подрал, молча твердил я. Черт бы тебя подрал.

Никого там не видишь? – Хайдль ткнул пальцем в окно. В машине?..

Он изменился: пришел в возбуждение, побагровел, едва ли не взвился.

Зигги, сегодня у нас масса дел…

При подъезде? Или за полквартала? За квартал?

Он обвел рукой расстояние от Европы до Мекки, от Хьюстона до Лэнгли и до Лаоса, от Северного полюса до Южного, от прошлого до будущего, охватив все, что вертелось в промежутках.

Вот там , сказал он. Видел?

Мне был ненавистен абрис его рта, редкие зубы, запах лосьона и леденцовый рисунок рубашки. Хотелось спросить: ты – счетовод средней руки, который кудахчет над полугодовым отчетом, или знаменитый аферист, сохранивший гордость преступника? Вместо этого я, совсем как Джин Пейли, растопырил пальцы и похлопал по стопке листов, надеясь, видимо, выказать начальственную похвалу за добросовестную работу.

Осталось всего ничего: снять последние вопросы, сказал я с застывшей улыбкой, обычно сопутствующей демонстрации чего-то вроде решимости . И книга будет закончена.

Да, ты у нас дальше своего носа ничего не видишь, откликнулся Хайдль. Верно, Киф? Что ты можешь знать? Вот же эта штука… прямо тут.

И как я должен был трактовать эту штуку ? В том-то, по всей вероятности, и состояла основная загвоздка. Я не имел понятия, что такое эта штука . И Рэй тоже. А Хайдль, в свою очередь, вкладывал в это выражение слишком многое, но все это не имело никакого значения. Мне оставалось только вернуться к иллюзии, которой я посвятил свою жизнь.

Книга, Зигги.

Мой призыв не возымел действия. Книга, насколько я понял, вообще ничего не значила. Хайдль опять подошел к окну, выходящему на проезжую часть, и прижался спиной к грубой бетонной полуколонне между двумя окнами. Едва не свернув шею, он осмотрел улицу, будто там мог скрываться снайпер. Мне это напомнило абсурдную мелодраму; я разъярился еще больше.

Книга? – повторил Хайдль. – Ты что, всерьез считаешь, что я хочу о ней говорить?