Владимир Минач - Избранное

— Что ты покажешь народу? Снова кулак? Кто ты такой, чтобы показывать народу кулак? Кто дал тебе право?

— Я — я прав.

Председатель признавал: все, что говорит секретарь, на первый взгляд правильно… Но в этих словах должна быть какая-то главная ошибка. В чем же эта ошибка? Он никак не мог найти ее.

— Да, это аргумент, — сказал секретарь. — Я прав, ты прав, он прав. А что, если твоя правда противоречит общей правде?

— Скажи прямо: директиве.

— Например, директиве. Директива — это не просто указание. Это обобщение прогресса, направление всеобщей правды. Ты должен подчинить свою личную правду общей, то есть директиве.

— Для меня это слишком заумно.

— Глупый руководитель — то же самое, что плохой руководитель, — сказал секретарь с ударением. Очевидно, это была его излюбленная фраза.

— Однако раньше была другая директива. Дай это, дай то. Любой ценой. А теперь по-другому. Хочешь подвести мое дело под последнюю директиву?

Секретарь остановился, слегка покраснев.

— Хватит! Это уж слишком. Ты знаешь, кто ты?

— Скажи.

Председатель понял, что наступила решающая минута и встал.

— Ты неисправимый рецидивист.

— Что? — Он сделал шаг по направлению к секретарю.

— И грубиян. И диктатор.

Он сделал еще один шаг. Руки сами собой сжались в кулаки.

— Значит, так, — сказал он тихо.

Он стоял вплотную с секретарем. Секретарь не сдвинулся с места, только чуть-чуть заморгал глазами.

— Ну что, и здесь ты хочешь устроить драку? — спросил секретарь насмешливо. — Пожалуйста. Бей, знаменитый силач.

Председатель с самого начала знал, что он не сможет ударить. Просто внутри у него все закипело от гнева на все и всех, на целый свет, это был гнев — он уже чувствовал это — беспомощности и отчаяния.

— Значит, так, — сказал он. — Выбросили за борт. — Он сам удивился, что у него такой дрожащий голос. И секретарь заметил, что с ним происходит. Даже на минуту показалось, что секретарь понял его, полностью понял. Но это было мимолетное чувство; секретари не могут подчиняться мимолетным чувствам.

— Что поделаешь? — сказал секретарь. — Пойми сам, товарищ. Ты допустил ошибку, ничего не поделаешь. Ты грубо нарушил партийный устав. Что мне делать с тобой?

— Что — что же будет со мной?

Секретарь прошелся по комнате и снова сел за стол, положив руку на папку с материалами.

— Это будет решать бюро. Сегодня. Это серьезный случай, товарищ, Мое предложение: немедленно отозвать. И дисциплинарное взыскание.

— Это невозможно!

— Если они подадут на тебя жалобу, попадешь еще и под суд.

— Я не могу согласиться с этим. Не могу.

— Это не зависит от тебя.

— Я дойду с этим и до президента. За всю мою работу.

— Заслуги — это не рента, — сказал секретарь с ударением. Очевидно, и это была одна из его излюбленных фраз.

— Я — я всю свою жизнь… С детства…

— Я знаю, — сказал секретарь. И снова на краткий миг в нем как будто что-то зажглось, искорка понимания и симпатии. Но потом он сказал:

— Ничего нельзя сделать, товарищ.

Ничего нельзя сделать. Как же так: ничего нельзя сделать? Что за глупость: ничего нельзя сделать? Что он тряпка, которой вытирают грязь и которую можно выбросить, стоит только кому-то захотеть? Хоть богу, хоть черту. Нет никакого бога. Из-за какой-то деревяшки. Из-за каких-то дерьмовых заговорщиков и воров.

— Я это так не оставлю. Я пойду выше.

Секретарь только поморщился. Очевидно, для него это закрытый случай. Было видно, что все, что еще может произойти, он уже давно знает. И что это рождает в нем чувство скуки.

— Тем хуже для тебя, товарищ. От этого дела дурно пахнет. Будет лучше, если это останется в районе.

— Дурно пахнет не от меня.

— Как хочешь. Твое право — жаловаться.

Секретарь отложил его папку в сторону. Закрытый случай. Конец, конец, ничего не поделаешь. У председателя все еще оставалось чувство, что он смог бы убедить секретаря, если бы знал, в чем заключается главная ошибка. Однако секретарь уже умер для него. Или он умер для секретаря. Закрытый случай.

— И что же мне теперь делать?

— То есть? — Секретарь не понял его. Наверное, он уже перешел к другому случаю.

— Но ведь я должен где-нибудь работать.

Секретарь сказал уже сердито:

— У нас, товарищ, нет безработицы.

— Ага, значит, так.

Его выплюнули, как гнилую черешню. Выбросили меня в аут. Мавр сделал дело. Пожалуйста, извольте, у нас нет безработицы. А что будет с ним: с человеком, с коммунистом?! Это никого не интересует. Закрытый случай. Бога вашего в душу. Он шел по коридору и топал ногами, как конь. Какая-то машинистка с возмущением выглянула из комнаты. Все равно буду топать. Я вовсе не закрытый случай. Еще не наступил конец света. Я еще всем вам покажу, кто такой Палё Томко. У меня две руки, я ничего не боюсь, две рабочие руки, они меня прокормят. Мне никто не нужен, и я никого не боюсь. Кого я должен бояться? Это мое государство, моя партия. Бога его в душу. Разве не так? Мы еще посмотрим, голубчики.