Владимир Минач - Избранное

Товарищ Вртел был спокоен и холодно вежлив. Он сказал:

— Такой встречи с вами, товарищ, я не ожидал.

— Такая ерунда, — сказал председатель. — Что я должен был делать, если я поймал их? Наградить медалью?

— Я бы не упрощал. Это серьезный случай.

— Они воровали, вот я и швырнул в них куском деревяшки. Я попал нечаянно. Какой тут случай?

Товарищ Вртел положил руку на папку с бумагами.

— Вот тут врачебное заключение. Он открыл папку и прочитал:

— Рваная рана под правым глазом. Размозженное колено. Ссадины на руках.

— Он упал с велосипеда. Что я должен был делать, если они воровали?

— Это невероятно, — сказал товарищ Вртел, слегка нахмурив гладкий лоб, — как ты можешь так рассуждать?

— Черт возьми! — воскликнул председатель, едва сдержавшись, чтобы не ударить кулаком по столу. — Как я мог поступить иначе? Если они воровали?

— Только тише. Мы не в трактире.

— Я знаю, где я нахожусь, — возразил председатель строптиво. — Как я могу говорить иначе? Они воровали. Это факт. У меня внизу мешок с кукурузой, доказательство; Я могу принести его.

Товарищ Вртел, поморщившись, положил руку на другую папку.

— Я изучил твои материалы, товарищ. У тебя это на первый случай.

— Это все заговор. Они хотят от меня избавиться.

— Ты избил члена кооператива. Это заговор?

— Ну, дал я ему разок. Пьяница и лодырь, он не понимал по-другому.

— А еще раньше.

— В армии? Это была обычная драка.

— Для тебя обычная. А для нас — оскорбление партии. Ты не оправдал доверия.

— Ого! А еще что?

— Еще много чего, — сказал товарищ Вртел. Теперь это звучало неприязненно. — Ты созывал собрания?

— Ну — не очень часто.

— Я бы сказал, очень редко. Почти совсем нет.

— Какое там собрание? Кумовья да сваты. Все дуют на одну мельницу. А мельница эта частнособственническая.

— Ты зажимал критику.

— Какую критику? Никто не выступал.

— Потому что они боялись тебя.

— Интересно, — сказал он раздраженно, — что бы делал ты, товарищ секретарь, на моем месте.

— Я не бил бы людей.

— Тебе пришлось бы сбежать оттуда. У тебя не было бы никаких результатов.

— Мне кажется, — сказал секретарь враждебно и вежливо, — что речь идет о тебе. А не обо мне.

— Это правда. Только у меня были результаты.

— Результаты — какой ценой? Это недопустимые методы.

— Тогда у меня никто не спрашивал. Методы! Никто о них даже словом не упоминал. Дайте мясо. Дайте яйца. Дайте молоко. Дайте зерно. Дайте, дайте, дайте. Как? Это нас не касается. Хоть из-под земли. Нам все равно. А теперь вдруг — методы.

— Кто так говорил?

Председатель хотел сказать: все. И ты, голубчик. Но, подумав, он не смог вспомнить, кто именно это говорил. Это носилось в воздухе.

— У нас, — сказал он. — В отделе.

— Я это проверю. — Секретарь снова нахмурил гладкий белый лоб. — Только это не снимает с тебя вины.

— Подумаешь, — сказал председатель, — большая вина — швырнуть деревяшкой в вора. Это они просто состряпали против меня.

Секретарь встал и принялся расхаживать по комнате. Он был невысокого роста, ходил мелкими шажками, слегка приподнимаясь на носки. Он остановился перед стулом, на котором сидел председатель.

— Как же так, товарищ? Ты не понимаешь серьезности своей вины? Ты ведь не вчера вступил в партию. Ты понимаешь, что ты сделал? Ты встал на реакционную позицию. Цель оправдывает средства. А какие средства, например, в твоем случае?

— Ну, какие средства… Материальная заинтересованность и вообще.

— Это люди, товарищ. Живые люди. Единственный двигатель прогресса. А что ты делал с живыми людьми? Ты избивал их и запугивал. Ведь так?

— Это не было так ужасно.

Секретарь приподнялся на носках.

— А я тебе скажу, что было, — сказал он с нажимом. — Это просто — вредительство.

— Ого! Ну уж нет. Вот что ты мне хочешь пришить?

— Я ничего не хочу тебе пришивать, — сказал секретарь строго. — Это факт.

— Я такие факты не признаю. Не признаю и еще раз не признаю. Какие-то дерьмовые заговорщики все выдумают, и все ловятся на их удочку. Я им еще покажу.

— Кому ты хочешь показать? Народу?

— Это не народ. Это разбойники.

Секретарь продолжал расхаживать по комнате. Председатель сидел на стуле, и ему приходилось все время вертеть головой. В этом было что-то унизительное. И вообще все здесь было унизительно. По какому праву? Почему его разбирают? Почему допрашивают его, а не этих воров, разбойников? Разве он не был сознательным, разве не работал, напрягая все силы? И вот награда, вот благодарность.