Владимир Минач - Избранное

— Иди, Яничко, отдохни.

Он покорно позволил отвести себя к костру. Скрюченный, теперь уже по собственной воле, без принуждения, принялся хлопотать. Он закутал шефа в плед, придержал дрожащую руку со стаканом. Обессиленный шеф казался больным, он сидел безучастно, далекий и погасший, пока скрюченный суетился вокруг него, как около ребенка.

Скрюченный подбросил в костер хворосту. Вскоре огонь запылал вовсю. Шеф вздрогнул. К нему постепенно возвращалась жизнь. Глаза были испуганные и грустные.

— Самое скверное, — прошептал он, — что я не могу опьянеть! Нет! Точно! Не могу!

— Тише, Яничко, — ласково уговаривала его Мери. — Отдохни, не думай ни о чем, Яничко.

Он всхлипнул.

— Не могу! Забыть! Не могу! — Он испуганно посмотрел на меня. — Не могу, понимаешь? Забыть! Невозможно! Ни на минуту!

— И не надо забывать, — сказал я.

— Хо-хо! Что?

— Не надо забывать. Надо подавить слабость.

— Хо-хо! Советчик! Подавить! Точно!

— Да, подавить. Не давать ей передышки, быть строгим со своей слабостью.

— Советчик! — В глазах его промелькнул последний отблеск злости. — Дурак! Поповский советчик! Точно!

Но голова его поникла, волосы уныло свесились на лоб.

— Нет, — зашептал он. — Все это ложь! Ложь! Это все сказки! Восстать? А где силы? Нет, пришел моя конец. Я опускаюсь все ниже и ниже. Подо мной ничего нет, только дно. Дно и ничего больше. Грязь. Она липнет к ногам. Я больше не могу. Нет сил. Испорченная жизнь. А кто в ответе? Нет, молчи! У тебя поповская душа. Ты скажешь — сам виноват. В чем? Разве я этого хотел? Не хотел! Точно!

Он дрожал как в лихорадке, на лбу выступила испарина. Мери вытирала ему лоб платочком. Скрюченный хлопотал у огня, вопросительно поглядывал на Мери.

— Поедем, шеф?

Шеф не ответил.

— Пора собираться, Яничко!

Вздрагивающие веки опустились. Скрюченный встал, посмотрел на шефа, на меня, на Мери. Его взгляд говорил: «Ему пришел конец. Видишь? Герой!» Потом он заковылял к ручью, принес воды и залил костер. Огонь зашипел, нас окутало облако пара.

— Помогите мне, барышня, — сказал скрюченный.

Мери встала и принялась собирать вещи. Скрюченный влез в машину, включил фары. Свет упал прямо на нас. Шеф вздрогнул и часто заморгал. Плед соскочил с плеч. Губы шефа шевелились — он что-то шептал.

Я накинул на него плед. Он нервно передернулся и, стряхнув с себя плед, прошептал:

— Не надо! Зачем? Конец. Мне пришел конец. Точно. Понимаешь? Запомни. Конец.

Больше он не произнес ни слова.

Подошла Мери, подхватила его под мышки. Ноги у него подкашивались, она почти несла его к машине. Скрюченный, сидевший за рулем, включил мотор. Мне показалось, что, поглядев на меня, он усмехнулся.

— Доброй ночи, — печально произнесла Мери, выглянув в опущенное окошечко.

На ее лице было написано детское горе. Шеф полулежал на заднем сиденье, прислонив голову к плечу женщины. Волосы уныло свисали ему на лоб. Еле видное в полумраке лицо казалось теперь ноздреватым, как губка. Глаза были прикрыты слегка вздрагивающими веками.

Скрюченный дал гудок. Машина тронулась.

Последнее, что я увидел, было лицо скрюченного, склоненное над рулем. И мне показалось, что скрюченный торжествующе улыбается.

Небо закрывали облака. Целый день парило. Какой-то косарь из Подлаза, хмурый и неразговорчивый, в пропотевшей насквозь рубахе, переходил через ручей. Я попытался заговорить с ним, но он еле процедил что-то сквозь зубы. В такой зной даже рукой пошевелить не хочется, и косьба теряет всю свою поэтическую прелесть, становится просто отупляющей, изнурительной работой.

Долину, насыщенную острым запахом скошенной и уже подсыхающей травы, сковывала недвижная духота. Хорошо бы пойти по грибы, да лень было даже шевельнуться. Я лежал в истоме на берегу ручья, сонный и вялый, напрасно стараясь придумать оправдание своему безделью: лежа, мол, хорошо поразмышлять, и вот теперь я сочиню рассказ, весь напоенный летними ароматами. Оптимистический, чудесный рассказ, где были бы радость и покой долины, дремлющей под шорох листвы. Но мысли текли лениво, и к тому же не давали покоя комары; весь день я только и делал, что отмахивался от них, будто не было у меня важнее работы. А рассказа так и не сочинил. Зато понял всю глубину старой истины: бездельничать — превосходное занятие, если только не предаваться ему слишком долго. И все же этот томительный день не обошелся без некоторых происшествий. Правда, не бог весть каких. В сущности происшествия никакого и не было. Просто появились новые люди. Что же тут необыкновенного? Сколько новых людей мы ежедневно встречаем, скольких тайн лишь слегка касаемся и проходим мимо, сколько не успеваем сделать открытий. Мы привыкли жить быстро, стараемся быстро работать и быстро думать: внимание, время не ждет! Дорога каждая минута, — упустишь что-нибудь очень значительное, чего упускать никак нельзя, а то отстанешь от жизни, которая на всех парусах мчится в будущее. Мы научились многое делать быстро, и это идет нам на пользу; вредно спешить лишь в тех случаях, когда дело касается людей. Мы их не видим по-настоящему, схватываем на ходу лишь самое общее в них, словно это аэродинамические схемы. Хорошо еще, если мы это сами понимаем. Хуже, когда человек, уверенный в своей проницательности, полагает, что он все может уловить молниеносно, разложить по полочкам. Даже то, что относится к судьбам людей. Словно можно на ходу узнать человека, решить, полезен он или бесполезен. Словно можно вообще узнать что-нибудь, не испытывая настоящей жажды познания, без страсти, без волнений, которые сопутствуют каждому открытию.