Владимир Минач - Избранное

— Разум не позволяет и баста. С чего бы это?

В его голосе теперь слышалось то же, что читалось во взгляде, — страх. Он провел рукой по лбу, выпрямился, отгоняя страх.

— Эй, Маска! — крикнул он. — Где ты пропал?

Из темноты вынырнул скрюченный, шаркая ногами.

— Вот, — сказал он, показывая колья с развилкой на конце. — За сошками ходил.

Скрюченный вбил по краям костра принесенные колышки, снова куда-то исчез и вскоре вернулся с вертелом, пристроил его над костром и начал вращать. Шеф поднес к губам скрюченного бутылку и дал отхлебнуть.

— А теперь рассказывай, — сказал шеф. — Как было дело?

— С чем, шеф?

— С этим мешком! Ну, раз, два, три!

— Был такой специальный мешок, — ухмыльнулся скрюченный. — Снаружи — обыкновенный рюкзак, изнутри — выстеганный мягким утиным пухом. В этом-то пухе и было запрятано мое золото. А в самом мешке лежало одно лишь барахло — костюм, белье, сигареты, мыло — словом, все, что может понадобиться в дороге. Ведь с этим мешком я отправился в Швецию.

— От русских сбежал! — весело пояснил шеф.

— Истинная правда, побоялся я новых времен, не стану таить, страх на меня напал; взял я мешок, ведь меня потом допрашивали, и я начистоту признался, что бежал, опасался за свое имущество. Взял я мешок, и мы, двое или трое, самые состоятельные, сговорились, если нам плохо придется, уехать в Швецию — там у нас связи были. А потом видно будет. Жалко было капиталов-то, мы их собственными руками…

— Цыц! — прикрикнул шеф.

— Значит, жалко нам было капиталов. Закинул я мешок за плечи, а он тяжеленный, я под ним в три погибели согнулся, люди меня даже жалели, у меня и без того был жалкий вид: надел я на себя что похуже — из притворства, сами понимаете. Попадались добросердечные люди, предлагали помочь, но я мешок из рук не выпускал, хе-хе-хе. Понятно, из-за чего я с ним маялся. Но вся наша затея лопнула, слишком уж долго мы развлекались и в Братиславе, и в Праге.

— Хо-хо-хо, — от души рассмеялся шеф. — Точно! Словацкая болезнь! Развлекались! Пьянствовали, деньгами швыряли! Вдали от семейства! Хо-хо, в служебной командировке! Словаки!

— Ничего не скажешь, — ухмыльнулся скрюченный, — малость повеселились! За сигареты мы доставали все. После фронта их нигде не было, а мы люди запасливые. И вот в конце концов добрались мы до Пльзни, попали в американскую зону. А там нас задержал один сержант, мы с ним разговорились, он оказался словак. Затем развлекались с американцами, как со своими, платили за все чистым золотом. Оно-то нас и погубило. Как только американцы учуяли золото, они нас из рук не выпустили, пили с нами и день и два, видимо, что-то подмешали нам в вино, потому что дальше мы ничего не помним, никто из нас не помнит, что потом было. И вдруг мы очутились в пограничной зоне без всего, в чем мать родила, да нас еще и посадили, допрашивать стали.

— Хо-хо-хо, — громыхал шеф. — Как со своими! Свои! Обобрали его! Точно, да?

— Ничего не скажешь, здорово мы разочаровались. Но теперь-то я понимаю, у них, значит, повадка такая — обобрать человека до нитки. Догола раздеть, без всякой жалости, такие уж у них нравы империалистические.

— Хи-хи-хи, — рассмеялась Мери, вдруг словно пробудившись ото сна. — Ну и забавная история!

— Кому смех, а кому слезы! — вполголоса проворчал скрюченный.

Он осторожно вращал вертел над огнем, сосредоточив все внимание на этой операции, словно решил — хватит с него унижений, и новых он ни за что на свете не допустит.

Впрочем, шеф подобрел.

— Выпей, Мери, — великодушно предлагал он, — выпей, моя единственная. И ты выпей, как тебя там! Нет, не нужно. Разве это так важно? Ты человек, я вижу, что ты человек. И хватит! Точно.

Тлеющие угли источали жар, запахло жареным мясом. Из-за осинника вылез ущербный месяц.

— Спой что-нибудь, Яничко, — приставала Мери.

— Погоди. Мы пока пьем. Скоро я запою. Ого-го-го! — гаркнул он на всю долину.

— У него очень красивый голос, — пояснила Мери.

— Ничего не поделаешь — дар природы, — ответил шеф. И хотя эта фраза должна была звучать иронически, чувствовалось, что он гордится своим даром. — Я и мой голос. Тут мне повезло! Точно! Чем бы я был без голоса!

— Восхитительный голос, — подтвердила Мери.

— Великолепный, — согласился шеф. — Без него я ничто. Даже мой шепот — сила. Что я был бы без голоса?

Я усомнился в правильности этого утверждения.

— Нет, уж ты поверь, человек! Голос меня спасает. Дар природы. Точно. Ничего у меня нет, кроме голоса. Я пою. И сердца размягчаются. Пою. И покоряю сердца. Мне все прощают.