Владимир Минач - Избранное

— Да, некто был чем-то, а потом стал ничем.

— И потому обижен.

Улыбка его угасла. Учитель снова насупился, и брови его, густые, нависшие, соединились в одну линию.

— Не буду врать: я обижен. Но почему? Поверьте мне, меня обидело не то, что меня вышвырнули, прогнали с руководящей работы. Я обижен не тем, что со мной сделали, а тем, как это сделали. Вся моя жизнь ясна и чиста, с малых лет я шел за одной-единственной звездой. А они выдумали что-то грязное, постыдное: вредитель, коварный враг в лоне партии. Коварный! В лоне партии! Это все равно, что сказать, будто я отцеубийца, потому что партия была для меня отцом, матерью, семьей, — всем на свете. Вы понимаете? Можете это понять? Вот что обидно, вот что бесчеловечно! Ведь все можно было сделать по-человечески, сказать: ты ошибся, не подходишь, не удовлетворяешь требованиям, освободи место более способному. Но зачем упрекать? Зачем пачкать, зачем валять в грязи самое чистое в человеке? Скажу вам так: да, я обижен, потому что не перестал быть коммунистом, не могу им не быть! Я могу понять, что со мной случилось, но не могу простить. Я не христианин, чтобы прощать!

— А вам самому не приходилось с этим сталкиваться? Вы сами так не поступали?

— С чем сталкиваться?

— Когда у вас была власть в руках, не приходилось вам вот так же обижать честного товарища?

— Не помню. Не знаю.

— Это самое легкое. Легче всего не помнить.

— Ну и что, если приходилось обидеть? Я уже вам сказал: здесь важны не только последствия, но и побуждения. Никогда я не действовал из низменных побуждений.

— А те, кто вас обидел? Из каких побуждений действовали они?

— Разве можно сравнивать?

— Вот именно.

— Ну нет, как же можно?

— Как же можно? — подхватила и жена, ее спокойное лицо внезапно ожило, глаза воинственно вспыхнули.

Учитель сделал движение, словно собираясь встать, жена смотрела на него, готовая последовать его примеру. Но он остался сидеть, хмуро глядя на огонь.

— Не сердитесь, — начал я. — Я тоже привык говорить напрямик. Как вы сказали: сойтись в честной схватке.

Он пожал плечами.

— Я не сержусь. Ведь я знал, что это напрасно. Все напрасно: тот, кто сам не испытал этого, не поймет. Закроем книгу.

— Пойдем, Ондрик.

Жена была разочарована и смотрела на меня с явным недружелюбием.

Учитель нерешительно встал.

— И в самом деле пойдем, что ли?

Жена схватила руль мотоцикла.

— Оставьте его здесь, — предложил я.

— Брось ты эту паршивую железку, — заметил учитель.

— Мы доведем, — сказала жена и снова недружелюбно посмотрела на меня.

Учитель подошел ко мне, протянул руку.

— Что вам сказать? Может, вы и правы. Я провинился, меня наказали. Зачем же терзать себя? Но все-таки, думая об этой обиде, я не могу простить. Нет, не могу.

— И не нужно прощать.

— А что нужно?

— Надо забыть.

— Э, вы все играете словами!

— Надо уметь забыть. Без этого нельзя жить. Нужно уметь сбросить с себя бремя, если оно в тягость.

— Слова. Вы словно книгу читаете.

— Лучше не умею, — сказал я, несколько задетый.

Он заметил это и улыбнулся своей молодой, почти мягкой улыбкой.

— Возможно, вы все-таки помогли мне. Вы хоть выслушали меня. Теперь мне немножко легче.

Он пожал мне руку.

— Значит, забыть?

— Понять и забыть.

Он опустил голову, вздохнул.

— Если бы удалось… Пошли, — сказал он жене.

Она натянуто улыбнулась и еле коснулась моей руки. Они ушли, не оглядываясь.

День выдался прекрасный — чистый, свежий, умытый. Не веселил взгляда только лес: среди ельника виднелись две большие, почти круглые плешины. Это были следы от налетевшего на крутые склоны злобного урагана. Вся долина пропахла смолой и свежим еловым деревом: на плешинах в хаотическом беспорядке печально громоздились деревья, поваленные вихрем; одни из них сломало, другие выворотило с корнем. Уцелело лишь несколько молодых грабов, затерявшихся в ельнике: граб гнется, но не ломается. В полдень явился лесничий и долго стоял над погибшими деревьями; с таким лицом стоят на похоронах.

— Вот здесь погребен мой труд! — сказал он мне.

Когда сажали этот лес, старый лесничий был помощником лесничего. Это был его лес.

— Еще одна напасть, еще одна напасть, — вздыхал он.

Это означало, что и так лес гибнет слишком быстро, а тут еще такой разгром!

— А какие леса были, какие леса! — сокрушенно вздыхал он. — Какие леса были, без конца и без края, кругом лес да лес! А сейчас? Видите? Сплошь прогалины, вырубки, просеки… Лес тает, как снег весной. Прахом идет наш труд — к чему было стараться, лезть из кожи вон?