Владимир Минач - Избранное

— Может быть, стало темно для тех, кто слеп?

Он исподлобья взглянул на меня.

— Это что, шпилька?

— Нисколько.

— Почему же можно вдруг ослепнуть?

— Всякое бывает. Не то чтобы человек слепнет, просто он ни с того ни с сего начинает замечать неприятные для себя вещи. Он перестает видеть правду, потому что она для него небезопасна, вынуждает отказаться кое от чего, с чем он сжился.

— От чего, к примеру?

— К примеру, от гордости собой.

— Или от зазнайства?

— Или от зазнайства.

— Значит, надо смириться? Блаженны нищие духом — или как это там говорится!

— Просто нужно отказаться от зазнайства.

— Нет, нет, не то! Совсем не то! Сколько ночей я размышлял, сколько намучился! Не могу согласиться с вами, товарищ! Вы смотрите откуда-то издалека, с высоты, а я все это пережил сам. Пережил и перестрадал. Не думайте, что я не пытался понять новую правду, хотя мне казалось, что она меня обижает, убивает все, во что я до тех пор верил и чем гордился. Это геройство, понимаете, геройство! Взять на себя нечто такое — это геройство.

Голос его сорвался на высокой ноте, и этот вскрик напоминал всхлипывание.

— Ондрик, — старалась успокоить его жена, — Ондрик, не надо, прошу тебя.

Он покосился на нее с неприязнью. Сейчас, в эту минуту, он походил на затравленного волка, готового к защите и к нападению. Все были против него — он остался один. Но он не уступал, он все еще, сам того не сознавая, вероятно, гордился своей силой, своим упорством, даже, быть может, своим унижением. Как он ни старался говорить спокойно, это ему не удавалось: глаза его взволнованно блестели, голос дрожал.

— Вы только подумайте, товарищ писатель, какая нужна сила воли, чтобы оплевать самого себя! Самого себя, понимаете? Вот я и сказал себе: история коммунистического движения не бедна героями, будь же одним из них. Пожертвуй собой, пожертвуй самым для тебя дорогим. Но я не смог и не могу! А знаете, почему? Факты, факты, вот почему! Факты мешают, я не могу поверить, что я вредитель, подлец, не могу оплевать самого себя.

— А что это за факты?

— О них речь впереди. Вы непременно хотели выслушать мою историю, а я навязываюсь со своими провинциальными рассуждениями. Хотите факты? Извольте. Теперь пойдут одни лишь факты. У нас, как известно, сельскохозяйственный район. Расположен он далеко, и не только от столиц, но даже и от областного центра. Вот два основных факта, из которых вытекают последующие, самые для нас существенные: во-первых, преобразования в деревне, и, во-вторых, то, что в политической работе мы были по большей части представлены самим себе. А это значит… Ну, ведь вам понятно, что это означает!

— Понятно… Во всяком случае, могу себе представить.

— Значит, вам не нужно подробно объяснять. Нажим, беззаконие, произвол, районные диктаторы. И ими были мы, слышите, были мы. Мариши, «маршалы Мариши», как нас прозвали.

Он умолк, опустил голову. На крупных кистях рук играли отсветы огня.

Вдруг он поднял голову и почти закричал:

— Не верю! Никогда не поверю! Не верю, пусть с меня кожу сдерут! Не могу поверить, нет, нет! Клянусь богом…

— Ондрик…

Она дрожала. Схватила мужа за локоть, но он резко оттолкнул ее.

— Нет, нет! — повторил он спокойнее. — Я, пожалуй, вышел из себя, извините, если это вас обижает, ко такой уж у меня характер — несдержанный, задорный.

— Вы такой же, как они!

— Понятно: вы тоже ополчились на правду. Но представьте себе… Мы вели самый беспощадный бой. Все действительно было, как во время заправской войны: штаб, командиры и неприятель. Я не изведал счастья борьбы за коммунизм — не участвовал в забастовках, не сидел в тюрьме, не сражался с оружием в руках против фашистов, но я чувствовал себя потомком тех, кто боролся, кто не щадил ни себя, ни других, кто в этой борьбе жертвовал всем — душой, жизнью, честью. Не выношу половинчатых людей, которые стараются незаметно пробраться, всюду пролезть, сыплют красивыми словами, а в душе холодны, как лед. Я весь тут, какой есть… Я готов сойтись в честной схватке грудь с грудью. И чем больше врагов, тем лучше для меня и тем хуже для них!

А врагов тогда было не перечесть, они росли, как грибы после дождя, и чем больше мы их прижимали, тем больше их набиралось неизвестно откуда.

— Вы сами их плодили.

— Ну, нет, товарищ. Значит, вы полагаете, что сначала мы их выдумывали, а потом прижимали к стене? Нет, это были самые реальные враги: и вредители, и взяточники, и даже один убийца. Это был настоящий бой и настоящий враг, можете мне поверить. А со временем врагами стали и те, на кого мы раньше опирались и кого считали своими резервами. Но это было не так уж плохо: по крайней мере, мы знали, с кем имеем дело, а разве это не важно для борьбы?