Хилари Мантел - Перемена климата

Ральф покачал головой, не соглашаясь с этим утверждением.

— Мы не знаем, какую жизнь он вел раньше. Откуда нам знать? Он ничего не рассказывает, так и норовит улизнуть.

— При этом он все понимает. Ты заметил — он понимает каждое твое слово?

— Да-да, заметил. Порой он напоминает мне Клару — помнишь, как она впадала в ступор, когда ты с ней заговаривала? Я гадал, что такое столь ужасное с нею могло произойти, раз она просто не могла себя заставить говорить об этом вслух и словно немела. Энок ведет себя похоже. Ладно. — Ральф махнул рукой. — Если я хочу ему помочь, нужно быть терпеливым и настойчивым.

На вид садовнику было около тридцати; сдержанный, по-своему привлекательный, он отличался теми же тонкими чертами бесстрастного лица, что и Фелисия. Носил ветхие шорты цвета хаки и старый пиджак от европейского костюма. Ральф всякий раз, когда видел Энока в этом наряде, задумывался о судьбе первоначального владельца костюма — кто здесь мог решиться на покупку этакой одежды? Рыжий пиджак явно жал Эноку под мышками и лоснился от долгой носки. Иногда, занимаясь своими непосредственными обязанностями, Энок снимал пиджак и вешал его на ветку дерева. Как-то щенок сорвал пиджак с ветки и изрядно потрепал; Анна отобрала добычу у глупого пса. На ее взгляд, собачьи зубы пиджаку не слишком-то повредили — вредить было особо нечему, — но она не сомневалась, что это событие легло на загадочную душу садовника еще одним увесистым камнем.

Этого пса она сама называла «твоим псом», жалуясь Ральфу на погрызенные книги и вывалянные в дворовой пыли одеяла. Ральф привез щенка из поездки в Палапье, миссию и поселение у железнодорожной станции. Выбрался из грузовика, щурясь от солнца, пропыленный, томимый жаждой, усталый, и сунул ей в руки пушистый комочек, какое-то неопознанное животное, похожее на крошечного медведя, с глазками, как у куклы, и плотной шерстью лимонного окраса.

— Что это такое? — встревожилась Анна.

Ральф поспешил объяснить, что это всего лишь собака. Щенка ему отдали Макферсоны, сказали, что, дескать, в доме должна быть собака.

— Какие странные мысли людей посещают, — проговорила Анна. — Им кажется, что нам мало двоих детей?

— Дети не лают, — возразил Ральф. — А собака лает. Это сторожевой пес, а не домашнее животное.

— По-моему, пока он больше смахивает на второе.

— Когда я был маленьким, мне не разрешали завести собаку.

— Мне тоже. У меня была золотая рыбка, но она умерла. Я даже обрадовалась. Всегда боялась, что папа приведет в гостиную покупателей из лавки и скажет, что приготовит из моей рыбки пару котлет.

— Вот видишь! А у наших близнецов будет своя собака, которой не было у нас.

— Что это вообще за порода?

— Макферсоны утверждают, что его мать — чистопородная эльзасская овчарка. Будь добра, налей мне еще стакан воды. Так вот, они даже мне ее показали. И вправду выглядит чистопородной. А отец, по их словам, рыжий лабрадор, тоже с хорошей родословной. Что-то мне не верится, честно говоря. Думаю, его мамаша улизнула из миссии и нагуляла приплод. Такой вот потлач [36] У индейцев Северной Америки — обряд обмена дарами. получился.

Так щенка и назвали — Потлач. Подобно всем юнцам, Потлач какое-то время умилял окружающих своим обликом. Глазки-кнопки сделались большими и ясными, лимонный окрас шерсти сменился на цвет жженого сахара. Норов у него был покладистый; когда близнецы капризничали и изводили, Анна подхватывала щенка и целовала в бархатистую шерстку между ушами. Даже Саломея с Фелисией, искренне не понимавшие, зачем в доме собака, порой болтали со щенком и осторожно его гладили.

В возрасте восьми месяцев Потлач резко подурнел. Крупная голова, тупая морда, заостренные уши торчат в разные стороны; он научился лаять, резко и отрывисто, и этот лай напоминал кашель старого полковника, засевшего за мемуары. Уже почти взрослый, он шастал по двору миссии, заводя друзей и наживая врагов.

— Что за гнусная английская привычка! — сетовал Ральф. — Как можно презирать людей, которые боятся собак?

— Энок не боится, — возразила Анна. — Он притворяется.

— Мне нравится думать об Эноке хорошо, — произнес Ральф со вздохом, — и я стараюсь так поступать, но вынужден признать, что наш садовник превращается в сплошную головную боль.

Первой пожаловалась Саломея:

— Он меня обокрал. Залез в мою хижину и стащил соломенную шляпу.

— Почему вы так решили? — спросила Анна. — Зачем Эноку могла понадобиться ваша шляпа?