Александр Кириллов - Моцарт

Если бы не Текла, его кузинушка, нет уверенности, что он доехал бы до Зальцбурга. Ты не очень рассердишься, если Текла приедет со мной? Уже загодя волнуется он как будет встречен отцом, заявившись в дом с кузиной, которая сама вызвалась первой принять на себя удар от дяди Леопольда. Поэтому он ерничает в письме к отцу, хотя ему совсем не до шуток, ведь приезд Теклы в Зальцбург давно для него решен. «Моя кузина здесь — почему? — чтобы угодить своему кузену? — Это, конечно, очевидный довод! — но — мы переговорим в Зальцбурге. Впрочем, я хотел бы, чтобы она приехала со мной в Зальцбург!» И в конце письма ничем не подготовленная знаменательная приписка, как бы между прочим вкравшаяся между строк: «Мад: Хепп, урожд. д’Уссон, умерла вчера в постели; — её так же убили docteurs [доктора] «… Простодушие здесь прямо бросается в глаза. Так пытался бы защититься прежний Вольфганг, для которого Папá — второй после Бога, и как Боженьку его надо было прежде умилостивить, чтобы Он не наказал его за детские проказы.

Но как он ни хорохориться, мужество часто оставляет его, когда накатывает вдруг безотчетный кошмар: он стоит перед дверью их дома, дверь открывается, он переступает порог, а отец и сестра заглядывают ему за спину, ища там Анну Марию. Как поднять на них глаза, и что тут можно сказать, сознавая, что, в самом деле, был легкомысленным, забывал о ней, бросал одну надолго в холодной квартире, был с нею небрежен, часто жесток и невнимателен. Он не мог сказать им: я сделал всё от меня зависящее, но Господь распорядился по-своему. Даже безупречный отзыв о нем барона фон Гримма, о котором упоминает отец («Он [фон Гримм] мне пишет, что ты в полной мере исполнил (в чем я и не сомневался) твой сыновний долг по отношению к твоей блаженной матери»), не вносит в его душу покоя. Его вина, чует он, тяжелее всякой несправедливости по отношению к нему, поэтому он так легко мирится с деспотизмом отца, отчужденностью сестры, предательством друзей. Чувство вины пожизненно в нем поселили самые близкие. И всегда ему это давали понять — всю взрослую жизнь он сознавал, что в семье им недовольны. Спасала самоирония и талант, лишивший его досуга и отнимавший последние силы. Еще в переписке он был в состоянии сопротивляться отцу, отстаивая свое мнение, но при очной встрече, тем более в родительском доме, он по-прежнему оставался всё тем же его послушным Вольферлем , поступки и слова которого всё ещё нуждались в отцовском одобрении.

Накануне возвращения в Зальцбург он, помимо письмá Бекке и собственного, просит и верную подружку Теклу сделать от себя льстивую приписку:

Monsieur mon tres cher oncle [Господин мой дражайший дядя].

Я надеюсь, что вы в добром здравии так же, как и Mademoiselle cousine; я имела честь найти господина вашего сына

Исправлено Вольфгангом

кузена

Далее рукой Теклы:

в добром здравии в Мюнхене, он настаивает, чтобы я поехала с ним в Зальцбург, но я еще не знаю, буду ли я иметь честь вас увидеть [пишет очень осторожно, опасливо, явно напрашиваясь на приглашение]

Чернильное пятно, под которым Вольфганг пишет в две строки следующее:

Портрет моей кузины

она пишет в рубашке!

[Это не для красного словца, и тем более не для отца, — импульсивно ворвались в письмо их отношения.]

Далее рукой Теклы:

но мой кузен действительно безумен, вы это видите; я вам желаю, Mon cher oncle, доброго здоровья, шлю 1000 compliment Mademoiselle Cousine, je suis de tout mon coeur [преданная всем сердцем]

Рукой Вольфганга:

Monsieur

votre invariable Cochon [ваш неизменный свин]

Рукой Теклы:

Мюнхен, 8 января Моцартиха

1779

Рукой Вольфганга:

где последний еще не посрал — —

Назад пути нет. Его прибило к дому, как жертву, выброшенную штормом на родной берег с затонувшего корабля, и он с тяжелым сердцем предает себя отцовской воле.

Зальцбург, приезд, 15 января 1779 года

Я ехал трамваем по знакомым с детства местам; что-то вокруг изменилось, но многое так и осталось в прежнем неизменном состоянии, как и тот , на пригорке, обсаженный соснами, летний кинотеатр. Круглый год я смотрел на него из окна трамвая, проезжая мимо несчетное число раз.

Зимой он всегда выглядел празднично: с шапкой снега на козырьке экрана и на каменных столбах ограды — снег блестел на солнце, искрясь и насквозь пронизывая зеленую хвою. Ночью кинотеатр неприступно темнел на пригорке в траурном очерке козырька и прямоугольного частокола ограды из железных прутьев: смутно, если ночь безлунная, и отчетливо, и особенно черно на морозе — при ослепительной луне.