Александр Кириллов - Моцарт

Значит , — решает Вольфганг, — он останется в Мангейме до тех пор, пока есть заказы, пусть даже и продолжают его больно таранить из дома отцовские письма.

«Моё требование, чтобы ты выехал немедленно, иначе я обо всём напишу мадам Каннабих». Эта угроза уже нешуточная. Леопольд готов принародно выпороть сына, ославив его перед друзьями. Он уже в открытую шантажирует его, всё еще цепляющегося за Мангейм в надежде найти там поддержку и выгодные заказы. «Ты надеешься быть на́нятым в Мангейме? Заработать?.. Что всё это значит? Ты не можешь быть нанятым ни в Мангейме, ни в каком-либо другом месте — я не хочу слышать слово нанятый… главное, чтобы ты приехал теперь в Зальцбург. Я ничего не хочу знать о 450 луидорах, которые ты мог бы там заработать. Твоя единственная цель погубить меня, следуя твоим химерическим планам… Если я покажу мад [ам] Каннабих, сколько я взял взаймы для тебя

на дорогу… 300 фл.

кот. я достал для тебя в Мангейме…200 фл.

кот. я прислал в Париж, взяв в долг у Гешвендтнера …110

кот. я должен выплатить барону Гримму — 15 луидор.. 165

кот. ты взял взаймы в Страсб. 8 луидор. … 88

итак, за 14 месяцев ты мне сделал долгов на …863 фл.

Если я скажу ей, что она должна будет сообщить эту новость всем тем, кто советует тебе остаться в Мангейме, и объяснит им, что я тебя прошу вернуться в Зальцбург, чтобы нам расплатиться с долгами , больше никто не произнесет ни слова, чтобы тебя там удержать. Ты покинул Париж 26 сент., и если бы ты ехал прямиком в Зальцбург, я бы уже выплатил 100 флоринов нашего долга, я хочу сказать — я мог бы их выплатить. Но я не в состоянии буду рассчитаться с долгом, выросшим до 1000 фл., без денег из твоего жалования, которые мне бы облегчили эти платежи… а после, ты сможешь, если у тебя не пройдет желание, хоть биться головой об стену… Но нет, у тебя доброе сердце, ты не злой — ты только легкомысленный » 211 211 Курсив — мой

Леопольд всё ждал, когда же его сын станет Сальери. Пусть это никогда не произносилось отцом, но это звучало для Вольфганга в каждом его слове. « Я знаю, знаю [ему всегда хотелось заткнуть себе уши] , я так и не смог [отец] исполнить все ваши желания, как вам этого хотелось, как вам это виделось ». Ну да, что и говорить — Сальери он не стал. Похоже, он и сам разочарован собой не меньше отца. «Не впадай в меланхолию» — одними губами повторяю я за Вольфгангом, в словах которого мне послышалось сыновье прощание и последнее прости ». Хотя не забыты ни дом в Зальцбурге, ни семейные вечера, ни счастливая болтовня за ужином, но размыло дороги половодьем. Родное гнездо им навсегда покинуто, и всё привычное, дорогое оставлено там, став для него таким же нереальным и далеким, как «Мангейм с Лиз», и как для меня их зальцбуржский дом теперь, когда я смотрю на него в минуту собственного крушения, испытывая бессилие от желания своим душевным теплом восстановить уже истлевший, рассыпáвшийся в прах — их семейный очаг…

Мюнхен, 29 декабря. С Божьей помощью я благополучно прибыл сюда 25-го… От природы у меня мерзкий почерк… Но никогда в своей жизни я не писал так плохо, как сейчас; я не могу — моё сердце слишком склонно к слезам… я думаю, что будет лучше вам написать до востребования, — я смогу сходить за письмом сам, — я живу у Веберов… Счастливого Нового года, — я не могу больше говорить сегодня!..

Бекке (Иоганн Баптист): « он [Вольфганг] прибыл сюда [в Мюнхен] 25-го, и с 26-го мы почти не расстаемся: он сгорает от желания обнять своего дорогого отца, как только позволят здешние обстоятельства. Но теперь он деморализован, я в течение часа едва смог остановить его рыдания».

ОТКАЗ

Он ходил по пустым комнатам, как будто Лиз умерла. Коротал время, отгонял мысли, перебирал предметы, будто что-то искал, или кого-то ждал, или готовился к чему-то очень важному в самый канун, — время бежало, а он не мог ничего найти, и никто не приходил, и все кануны канули…

Человек умер, и что-то обрушилось в душе, зачадило, болит, уперлось чем-то острым в рёбра: и тревожишь себя, шевелишь огненные головешки, — пусть пыхнут, пусть пылают, только бы поскорее выгорели дотла. Потом успокаиваешься, и живешь с частью омертвелой и грубой (как рубец) душой; тронешь — деревянно заноет, но боль тупая и быстро проходит.

И тут он очнулся, Боже, да ведь она жива. И как умалишенный, схватив плащ, на ходу влезая в рукава, по лестнице вниз, толкнул дверь — белый свет …: врезался в него, не чувствуя, не обходя, не сторонясь — напролом, будто не верил, будто сомневался, что жива.