Александр Кириллов - Моцарт

Перетянутая струна пискнула и лопнула — всё, конец, каюк, Ende. Теперь, чтобы ни сказал ему отец, чем бы ни объяснял свое состояние, ничего им не будет услышано. И вся риторика отца только раздражит, как докучливый шум: «В отсутствие твоих писем я пережил третий удар, ибо безумная мысль, что ты пребываешь в Мангейме, где двора уже нет, не могла не прийти мне в голову». Плевать ему на двор: «Обо мне здесь все высокого мнения… я голоден». А отец настаивает на возвращении с первой же оказией: « [М] не стыдно подтверждать всем и каждому, что ты останешься там до Нового года или, возможно, дольше. Боже, сколько раз мне приходится лгать. […] Я делаюсь почти безумным, когда пишу тебе, ибо сейчас вечер накануне Нового года… Звонят беспрестанно, Пимперль лает, Чеккарелли 212 212 Чеккарелли (Ceccarelli) Франческо (1752—1814) — певец-кастрат. кричит и болтает, люди оглушают меня, громко сообщая мне свое мнение, хотя они видят, что я пишу, тороплюсь, потому что почта скоро отправится, я даже зажег свечи, ибо пробило 5 часов… [Я] вился помощник органиста, сказал, что Гуссетти 213 213 Гуссетти (Gussetti) Джованни — коммерсант, зальцбуржский любитель музыки. получил письмо, из которого узнал, что ты приедешь на следующей неделе; завтра весь город явится сообщить мне об этом».

От него ждут немедленного возвращения, вынуждая принять решение — для него неприемлемое. Но тот, кто постоянно находится под прессом чьей-то воли, никогда не принимает ответственных решений. Он намечает мысленно приемлемый для него путь и отдается на волю случая и обстоятельств, которые, как ему кажется, сами выведут его к желанной цели. Он никогда не загадывает. Он ищет попутного ветра, — то так, то эдак поворачивая свой парус. Но чтобы плыть, ему нужна крепкая лодка. Такой «лодкой» казалась Вольфгангу его любовь к Лиз. Интуиция говорила ему, что сильное чувство, которое он к ней испытывает, будет ему оплотом, тем оружием, при помощи которого он справится с кем угодно, даже с отцом. «Я вам клянусь моей честью, что не выношу Зальцбурга и его жителей (я говорю о коренных зальцбуржцах) … не перевариваю их язык, их манеры; вы не можете себе представить, что я вытерпел, когда нанес визит мадам Робиниг. Я давно не разговаривал с такой придурковатой… И в довершении несчастья, Мосмайер — этот глупец, этот идиот был с нею». И при этом, его нельзя поймать на лжи или изобличить в непоследовательности, тем более в преднамеренном умысле. Он искренен и непредсказуем, и не только для других, но и для самого себя. И, конечно, не в зальцбуржцах тут дело и не в мадам Робиниг. Как только пришло известие, что Лиз приняли в труппу мюнхенской оперы, возвращение в Зальцбург потеряло для него всякий смысл…

ДЕТСКИЕ ФОБИИ

Но помимо ненависти к унылой зальцбуржской жизни, тамошнему оркестру, в котором нет кларнетов, а тромбонистов приглашают со сторожевых башен; помимо отсутствия оперного театра, помимо холопской службы в качестве концертмейстера, место которого в самом конце стола среди домашней челяди; помимо надрывающей сердце перспективы навсегда потерять возможность хотя бы изредка видеть Лиз, помимо всего этого, угнетает ещё тайное детское чувство страха перед отцом , вернее, перед наказанием, которое олицетворено для ребенка — в отце. Это сидит глубоко в мозжечке, что любая его ошибка, просчет, своеволие грозят наказанием. Сверхчувствительная душа Вольфганга не могла вынести этой угрозы даже в мыслях. Ведь Леопольд не только никогда не поднял на сына руку, но и голоса не повысил, и тем не менее Вольфганг, уже 20-летний, всё также содрогается перед встречей с отцом, и умоляет Бекке написать отцу в Зальцбург письмо, в котором готов выставить себя жалким, униженным, заискивающим, каким угодно, только бы Папá не сердился на него, только бы не ругал, не смотрел строго, не молчал, сдвинув брови и сложив ниточкой сухие губы. Отец по-прежнему остается для него мерилом всего, в том числе и его самого. «Я не встречал в своей жизни ребенка, исполненного такой любви и уважения к своему отцу, как ваш сын», — признается Леопольду, слегка этим шокированный, г. Бекке. Но чему тут удивляться, если сын «не решался без позволения [отца] проглотить даже маленький кусочек». Он всегда нуждался в руководителе , напомнил бы Шахтнер, но не до такой же степени, чтобы кусок застревал в горле. «Он впадает в тоску при мысли, что ваша встреча с ним не будет такой сердечной, как бы он того желал… Я вас прошу, скорее напишите и уверьте нас в вашей настоящей отцовской любви, так как сердце вашего сына в тревоге [ужасе, тоске] … такое оно чувствительное; сделайте вашу встречу с ним по прибытию его в Зальцбург приятной и дружеской. Всё его счастье и радость в его отце, и в его сестре, и вне их, — ни в ком в целом мире».