Александр Кириллов - Моцарт

Браво! — аплодирует мне мой неподкупный «полиграф». — Всё так, если бы не… Всё сразу стало понятным, как только сын попытался уйти из-под власти отца и лишить его привилегии «кормиться» плодами его славы. Правда, отцу до конца его жизни еще кое-что перепадало с пиршественного стола сына. Например, отзыв И. Гайдна, высказанный ему в личной беседе: « Я утверждаю как перед Богом, как честный человек, ваш сын наиболее великий композитор из тех, кто мне известен лично или заочно, у него вкус и, кроме того, большие знания в композиции» … и добавил особенно лестную фразу: «Господин Моцарт, кто знает, появился бы на свет такой композитор, как Вольфганг, не будь у него такого отца, как Леопольд».

Или минуты счастья, пережитые Леопольдом на концерте сына, состоявшемся в присутствии императора: «Когда твой брат уходил со сцены, император попривет. [ствовал] его шляпой и рукой, крикнув: браво, Моцарт . Я сидел всего двумя ложами дальше от поистине восхитительной принцессы Вюртембергской и имел удовольствие прекрасно слышать каждый инструмент в оркестре — у меня слезы стояли в глазах от наслаждения». Но, к несчастью для Леопольда, восторги не были больше обращены и к нему, а это ранило, задевая оскорбленное самолюбие. Все забыли, что успех и слава сына — его рук дело, он отдал этому всю жизнь. Но никто об этом не помнит, никто (кроме Й. Гайдна) больше не воспринимает их как единое целое, как бывало раньше, когда Вольфганг-ребенок поражал публику недетским мастерством, а отец получал свою долю восхищения и комплиментов.

Подозреваю, что Леопольду с его амбициями нестерпимо было ощущать себя неудачником, а тем более было больно себе в этом признаться.

И потому, — перебивает меня, не смущаясь, мой сказочник , — всю вину за это легче возложить на сына и архиепископа. Ведь именно при князе, педанте и прагматике, требовательном и нетерпимом к Вольфгангу сверх всякой меры, между ними пробежала кошка. Князь был человеком черствым, уважающим дисциплину, ценящим порядок и усердие, так сказать, последователь «просветителей», чьи идеи во многом разделял, но он был и человеком , просто человеком. Он предпочитал итальянцев, похоронив надежду Леопольда на вожделенную должность капельмейстера, и как всякий смертный жаловал тех, кто его «обожал», и не терпел — его ненавидевших. Леопольд бесился, выплескивая при сыне свой гнев на архиепископа. И маленький волчонок (для которого папа́ был вторым после Бога) недружелюбно посверкивал на спесивого князя умными глазками, а саркастические характеристики отца только усиливали их обоюдную неприязнь. Я и сам не люблю, когда мне всё поперек. Хочется сразу сказать, либо принимай меня, какой я есть, либо «согласно Евангелию… ищи свое счастье».

Если хочешь удержать сына в Зальцбурге, зачем разжигать в нем ненависть к князю, уничижительно отзываться о нем и тут же на глазах у сына низко кланяться ему в подобострастном реверансе. Словом, в отъезде сына отец был и сам во многом виноват. Между прочим, князь выглядит в этой истории более честным, во всяком случае более последовательным, чем Леопольд, выпрашивающий для сына место при дворе — рабская психология. Поэтому он, когда пришли испытания, их не выдержал, отступившись от сына, который, решая дилемму — отец или свобода , выбрав свободу. К тому времени Вольфганг уже успел понять, что «жить хорошó и жить счáстливо — две разные вещи, и последнее немыслимо без чуда; и чтобы это случилось, надо и впрямь столкнуться с чем-то сверхъестественным! — но это исключено, потому что нет больше в мире чудотворцев». Звучит как манифест. Наконец-то он вырвался из-под опеки отца, отдавшись зову своей натуры. Может быть, по мнению Леопольда, и легкомысленной, а по мне — так бесстрашной, берущейся за всё с размахом, ведь он «водолей». А что услышит он от отца, которому во всем привык доверять: «Даже не знаю, что тебе написать, будучи не в состоянии вспоминать все твои прожекты, не утратив здравого смысла. Ты опираешься на вздорные пустые советы, и чем это кончается… В течение твоего пребывания в Нанси ты выбрасывал деньги в окно, вместо того чтобы, руководствуясь твоими финансовыми возможности, отправиться в Страсбург… Ты пишешь, что город бедный, ты дашь один-единственный концерт и уедешь. Но тебя похвалили, и этого уже было достаточно, чтобы ты остался, не написав мне ни слова…. Я окончательно лишусь рассудка или умру от нервного истощения. Но я надеюсь, что после того, как твоя мать была вынуждена умереть в Париже, ты не запятнаешь свою совесть и смертью отца (курсив — мой.). Короче, мои долги должны быть выплачены. Ты выезжаешь сразу же по получению этого письма».