Александр Кириллов - Моцарт

Нет, этого не может быть!.. Захожу — сидит (я был в «консьержери» ); правда, ни на кого не смотрит, и тут ничего не поделаешь — огорчена, оскорблена, сгорблена, вся в черном (ей всего 38) и головы не поворачивает… чтó не поворачивает?.. Боже!.. Как жизнь, таяли упования — непоколебимые вначале и призрачные в конце. Последнее её письмо, написанное в ночь перед казнью: «Пусть мой сын никогда не забывает последних слов своего отца, которые я особенно горячо повторяю ему, — пусть никогда не станет он мстить за нашу смерть… Я прошу прощения у всех, кого я знаю… за все обиды, которые, помимо моего желания, я могла нанести… Всем моим врагам я прощаю зло, которое они мне причинили»…

Казнь Марии Антуанетты не вызвала особого волнения по ту сторону границ. Столько событий происходит в Париже, обо всех не упомнишь, тем более о чьей-то смерти. И только Дюссек, прежде обласканный при французском дворе, откликнулся на это ужасное известие, опубликовав в Лондоне свое сочинение op.23 — «Страдание королевы Франции»… «Музыкальное произведение, выражающее чувства несчастной Марии Антуанетты во время её заточения в тюрьме, суда над нею и т.д.» — так анонсировала эту вещь лондонская Таймс 13 декабря 1793 года.

Нанси… Кровавые события в Нанси… Были созданы солдатские комитеты… войска Буйе подошли к городу… 23 солдата из полка Шатовьё были повешены, один — колесован, 41 — приговорен к каторжным работам…

Нечего тут делать — в Нанси. «Драпать надо» — сказал себе когда-то, тихо и внятно, смертельно больной Толстой… Драпай отсюда Вольфганг, хоть отца пожалей. «Я узнал, что тебя нет в Страсбурге, — писал в обмороке Леопольд. — Вот теперь удар в самое сердце! Ужасный удар». Он уже вздрагивает на каждый стук в дверь, он не спит по ночам, не смотрит в глаза Наннерль, с ним и вправду может случиться удар: «Я боюсь получить убийственную новость. Каждый раз, когда приходит Буллингер, я внимательно всматриваюсь в его лицо, чтобы узнать, не принес ли он мне мой смертный приговор». Наконец долгожданное письмо — он судорожно вскрывает его с надеждой на скорое возвращение домой блудного сына, а в письме: «мне бы хотелось тут [в Нанси] остаться, потому как город воистину очаровательный, с красивыми домами, широкими и живописными улицами, превосходными площадями …»

Какие площади, — хохочет мой циник , — при чем здесь живописные улицы. Ехать в Зальцбург не хочется — это понятно…

«Что касается попутчика коммерсанта… он заботится обо мне больше, чем о самом себе. Ради меня, он отправится со мной в Аугсбург, Мюнхен и, может быть, в Зальцбург. Мы оба льем слезы, думая, что однажды должны будем расстаться. Это человек не просвещенный, но опытный. Мы с ним, как дети. Если он вспоминает жену и своих чад, оставшихся в Париже, я его утешаю, когда же я погружаюсь в невеселые мысли о своем — он старается меня поддержать».

Это другое дело, — удовлетворенно хмыкнул мой правдолюб , — а то — «красивые дома, широкие улицы»… Кто такой этот коммерсант… очень странный тип. Не мальчик и даже не молодой человек — у него есть дети, он льет слезы, готов сопровождать Вольфганга вплоть до Зальцбурга. Что за такая экзальтированная личность? Страждущий — всегда мог располагать временем, кошельком и талантом Вольфганга (написал же он для Михаэля Гайдна два дуэта, чтобы спасти его от гнева архиепископа), но здесь особый случай — не коллега, не меломан, совсем не их круга, солидный , как характеризует его Вольфганг: что ему надо?

У меня, как и у Леопольда, не спокойно на душе. Нельзя сказать, что Вольфганг совсем «без царя в голове», он в людях разбирается и у него есть чутье. Конечно, он искренний, импульсивный, но тем не менее он сам должен очень-очень поверить в то, что кто-то хочет внушить ему, преследуя свои цели… Но уж если он кому поверит, он — ваш, забудет отца и мать, всё, чем был занят, обязательства на службе, сыновний долг, спешный заказ и со всей присущей ему страстью займется вашими бедами, с головой уйдя во все тонкости и детали ваших обстоятельств, пока его не «окликнут» и не «встряхнут»… Но если вдруг неосторожным словом вы невзначай заденете его, всё может радикально измениться, и тогда окажется, что он видел вас насквозь, но параллельно сочинял другого человека, кому всей душой сопереживал.

Мне не понятно, — не унимался мой шерлок холмс , — куда исчез его попутчик, когда они добрались до Мангейма. Кажется, тот собирался сопровождать Вольфганга до самого дома или они расстались еще раньше? Понятно, что о своих промахах он не любит вспоминать. К тому же, его внимание часто распыляется то на одно, то на другое. Встретит старого знакомого и тут же забудет о новом. А в Мангейме и вовсе теряет голову, вздыхая по Лиз. Я совсем не удивлюсь, если он даже не простился со своим коммерсантом, сойдя с подножки дилижанса. Он очень внушаем, и в его отношениях с другими, как мне кажется, отсутствует глубина. Может легко повторять чужое мнения, особенно не задумываясь. Вот и мелет что-то вроде того, что сдох архиплут Вольтер. Ну какой он плут, огульно обзывать вообще нехорошо, уж не говоря о том, что Вольтер в четыре раза его старше. Может быть хватит, Вольфганг, всё повторять за отцом как попугай. Но откуда ему взяться другому. «Его привязанность к родителям всегда была так велика , что он не решался без их позволения проглотить даже маленький кусочек или взять что-либо, когда его угощали [вспоминал друг семьи Шахтнер] … он не знал, как распорядиться деньгами, был неумерен и неразумен в развлечениях — он всегда нуждался в руководителе». Кант объясняет подобную инфантильность — несовершеннолетием по собственной вине .