Александр Кириллов - Моцарт

Дальше — тишина. Я вдруг понимаю, что мы оба молчим — я и мой визави .

Это невозможно, c’est impossible, unmoglich … Еще вчера он был для отца непогрешимым — его гордостью , а сейчас — никудышный прожектёр, бессовестный мот, падкий на похвалы, виновный в смерти матери (как нож в спину) и должник, обязанный расплатится за всё. «Твой отец жертвовал детям каждый час своей жизни, чтобы добиться crédit [доверия] и уважения… И тот сын, который готов идти в тюрьму вместо отца или даже умереть за него, разумеется, в состоянии из любви к нему заработать несколько сотен флоринов, пренебрегши некоторыми неудобствами». Отцовский рай, где Вольфганг был еще недавно полновластным и единственным , пока оставался отцовской собственностью, превратится для него в ад, как только он захотел отпочковаться и зажить по своим законам и представлениям.

Особенно опасны для отца две фантазии Вольфганга — Лиз и Италия. И чтобы пресечь их на корню, он пытается манипулировать сознанием сына, используя весь свой авторитет. «Есть две вещи, от которых пухнет твой череп и мешает тебе трезво размышлять. Первая и главная — твоя любовь к м-ль Вебер… Но я ничего не имею против неё. Я не был против и тогда, когда её отец был беден. Почему же теперь я должен быть против, когда это может составить твое счастье, и не только твоё?.. Я знаю, что её отцу известно об этой любви, потому что в Мангейме все уже в курсе […] Там только и говорят, что о твоем таланте, о твоих сочинениях и о твоей любви к м-ль Вебер […] Но… мы могли бы все вместе отправиться в турне… а по его окончании, мсье Вебер и м-ль его дочь могли бы заехать к нам с визитом и остаться у нас […] Возможность уехать в Италию (второй резон, о котором ты думаешь) […] И думать в эту сторону нужно, если у тебя нет намерений предосудительных и гнусных — предать твоего отца, озабоченного стыдом и насмешками».

Вольфганг привычен к отцовской опеке. «Я сделаю так, как Pарá мне говорит». Мудрости и опыта набирается его музыка, сам же автор этому не подвержен. Разве можно его представить: деловитым, расчетливым, хитроватым, который копит в банке деньги, стрóжит жену, закрывает перед носом бесцеремонных друзей свою дверь. Такое немыслимо. Его щедрость, которая часто оборачивается для всей семьи непозволительной расточительностью, неотделима от его «незрелой» (как утверждают) личности. Уж точно, если у него попросят рубашку, он отдаст две.

А как поступит в таких случаях Леопольд? Об этом легко можно судить, прочтя его письмо к жене от 2 февраля 1771г. «Относительно моего брата [нуждающегося в деньгах], не знаю, как поступить. Если он надеется устроиться на службу, то в Аугсбурге достаточно людей, которые ему в этом помогут. Напиши ему письмо, доставку которого оплати сама, и скажи, что посылаешь ему 20 фл. твоих личных сбережений, и что не готова послать ему больше, не предупредив об этом меня; но я еще в Италии, и что ты не имеешь от меня писем в течение 3-х недель; и если удача его не покинет, он сможет найти достаточно людей, готовых ему помочь, так как он работал для многочисленных коммерсантов, которые знавали его в лучшие времена. Я ему уже отправил 24 фл., из которых — 12 в качестве подарка, остальные же 12 он мне обязан будет вернуть. Но он ни разу этого не сделал, вмест о этого он посылал в Зальцб. своего сына, которому я помогал, как ты знаешь. Надеюсь, тебе легко будет придумать извинение, я не хочу бросать деньги на ветер, мы сами в них нуждаемся. Эти люди [сделав заём] тут же успокаиваются, и уже не заботятся о том, чтобы вернуть хоть один крейцер». И о семье Веберов он выскажется в том же духе: «Мсье Вебер один из тех, кто, как и большинство ему подобных, тянут себя за волосы из бедности, и теряют голову, если получают шанс. Он льстил тебе, когда нуждался, но теперь, скорее всего, тебя не узнает. Главное, те, кто был беден, очень гордятся, когда добьются в обществе лучшего положения… Сейчас это с легкостью ускользнет от твоего внимания, но ты еще вспомнишь мои предостережения о человеческой неблагодарности». Нет, не вспомнит. Свою Констанцу, разорвавшую обязательство жениться на ней, он вознесет до Небес, соорудит алтарь, и всю оставшуюся жизнь будет внушать ей в письмах и с глазу на глаз каждый божий день, крестясь и протирая в изумлении глаза, — ке́м она на самом деле является , а не за кого она себя выдает, судя по её поступкам.

Все мы пленники тех или иных мифов о себе или о мире, и — либо ищем компромиссов, либо отрекаемся от себя, став по факту собственными заложниками, откармливая наши заблуждения нашими слабостями. Но с годами всё забывается. Забудет и Леопольд, что ослушался в юности отца, отказавшись от многообещающей карьеры священнослужителя, и отправился в Зальцбург учиться юриспруденции. Два года спустя, уступив сумасбродному желанию, забросил учебу и занялся музыкой, не имея для этого ни достаточного образования, ни необходимой поддержки. Здравомыслящим христианином он станет лет через тридцать, когда страсти в нем утихнут и представления о разумном изменятся. «Ты меня не понимаешь, — скажет он юному Вольфгангу, — потому что не можешь или не хочешь хладнокровно [!] размыслить без предубеждения. [Е] сли ты задумаешься, ты увидишь, что Зальцбург лучшее для тебя место, где можно сколько угодно ждать, и при этом жить интересно, не опасаясь за будущее […] Правда, из-за пылкости свойственной молодости тебя может надолго не хватить… Тебя легко можно соблазнить льстивыми предложениями, а ты, не задумываясь, примешь за золото всё, что блестит […] Разве ты не был одурачен — и не раз — за время путешествия, позволяя втянуть себя в авантюры тем, кто делал это из выгоды и с задней мыслью, якобы пытаясь тебе услужить. Был ли у тебя хоть один друг, который приложил бы усилия, чтобы добиться чего-нибудь для тебя? Сколько их обещало тебе золотые горы и ничего не сделало — дорогой сын, ты слишком мало знаешь мир… Ты пробегаешь мои письма краем глаза, на ходу, не вдумываясь , уже забыв… о своих прежних замыслах и планах, лопнувших как мыльный пузырь…»