Александр Кириллов - Моцарт

Жарким июльским днем я стоял под сводами Реймского собора, наслаждаясь его прохладой. Невозможно описать состояние смятения, восторга, преклонения, неверия собственным чувствам. Надо мной сиял его сводчатый потолок где-то совсем под небесами, красочной мозаикой светились его стрельчатые окна, средневековый дух исходил от мощных стен и ажурной кладки; я гладил их, прижимался щекой к холодным камням, я закрывал и опять открывал глаза, всматриваясь в благородную аскетичность его алтаря; я молился во всех пределах — святого Иосифа (Saint-Joseph), святой Терезы (Saint-Thérèse), святой Жанны Дарк (Saint-Jeanne d’Arc) — хрупкой, печальной, потерянной, и, уходя, снова поймал на себе взгляд ангела, изваянного вместе с другими святыми над сводчатым входом: он смеялся надо мной, смеялся мне прямо в лицо… И всё, что осталось у меня от собора в памяти, — как явь, а не сон, — был этот смех, а сам собор истаял и растворился в воздухе, как дым. Его древние стены, высочайшие своды, ажурные каменные башни не устояли перед каменной улыбкой ангела, полной иронии и скепсиса.

В нескольких часах от Парижа неминуемо попадешь в местечко Мо, а въехав в столицу и двигаясь к улицам Сен-Дени и Сен-Мартин , свернешь на улицу Мо, пересечешь бульварное кольцо (большое, потом малое) — и вот они две параллельные улицы Сен-Дени и Сен-Мартин, а между ними улица Бург л’Аббе, что и требовалось доказать, но еще бы до неё добраться. А отсюда, если продолжить путь дальше по бульвару в сторону Монмартр, раз за разом оглядываясь на пять улиц, поочередно впадающих в него с той и другой стороны, упрешься в Шоссе д’Антэн , где рядом с оперным театром жил барон фон Гримм. Тут уж деваться совсем вам будет некуда, и вы все равно окажетесь на улице Шоссе д’Антэн, даже если не хватит терпения доехать до неё, и вы свернете на Итальянский бульвар. [Сейчас там станции метро Страсбург Сен-Дени].

АННА МАРИЯ

Фу-ф, кажется добрались. Стихла монотонная плескотня под колесами кареты, и Вольфганг с Анной Марией, прихватив ручную кладь, перебрались из её влажной промозглой духоты в нежилую духоту комнаты.

Вход и лестница наверх были так узки, что они с удивлением переглянулись: каким образом тут можно поднять в комнату громоздкое пианофорте. Темная комната, чуть больше «раскольниковского шкафа», смотрела низеньким окошком на узкий двор, в неё никогда не попадало солнце; даже время года трудно определить, глядя в эту прорезь вместо окна. «Здесь без свечи я и днем не смогу вязать».

Анна Мария напишет об этом мужу 5 апреля, заодно и пожалуется, что еда из трактира « превосходная», «за 15 су я имею три блюда: овощной суп, который я не люблю, на второе маленькие кусочки отвратительного мяса, на третье немного телячьих ножек в безвкусном бульоне или печенку твердую как камень. Вечером мы ничего не готовим, но мадам Майер купила нам на несколько ливров телятины, которую она жарит у булочника. Мы её едим сначала горячей, а потом — холодной то, что остается, как это обычно делают в Англии. Мы никогда не получаем вечером суп. Постные дни невыносимы и не поддаются описанию. Всё стóит дороже, чем 12 лет назад, когда мы были здесь в последний раз. Сегодня, 10-го, я весь день собирала и упаковывала наш багаж, так как мы переезжаем на другую квартиру, где с нас будут брать только 1 луидор ежемесячно. Там две комнаты с видом на улицу, это ближе к Noblesse 146 146 (фр.) знать и к театру».

Полная изоляция в майеровском «гробу» длилась для Анны Марии с утра до наступления темноты. Поздно возвращавшийся Вольфганг наспех съедал скудный ужин из холодной телятины с остатками овощей и тут же засыпал сном младенца, чтобы утром, перекусив чем-нибудь за завтраком, исчезнуть на целый день.

Ночная тишина была не так страшна для Анны Марии, как дневной вакуум. Погрузившись в кромешную тьму, безмолвную и, как в могиле, непроницаемую, можно было многое передумать или вспоминать, вслушиваясь в несмолкаемый шум вечности, повсюду нас сопровождающий от внутриутробной жизни до переселения в мир иной. Одно робкое желание — и опять вы в самой гуще прожитых лет, где всё так ярко и осязаемо, что не только блеск глаз, тембр голоса или неповторимый жест терзают память, но даже тепло от чужого дыхания ощутимо стынет у вас на щеках…

Леопольд покрывал её поцелуями, она млела, как в сладком сне, укрывшись в его объятиях. А утром веселым звоночком порхал по комнате смех маленького Вольферля. Он прыгал к ней, еще сонной, на живот и сильно-сильно обхватывал за шею тоненькими цепкими ручонками, да так, что у Анны Марии от боли и неожиданности темнело в глазах. «Ты спи, мама, спи», — шептал он, всем телом прижавшись к ней, а сам кончиком её волос нежно водил по лицу, шее, осторожно проникая в ухо, ноздри, заставляя мать чихнуть, и смеялся, оседлав её, как заправский всадник. Мамочка, ты у меня будешь в футляре за стеклом, как и папочка, чтобы вас не унесло ветром и не засыпало песком… Знала бы она, что предсказание сына сбылось, и все они (в качестве семейных аксессуаров) давно покоятся за стеклом в их зальцбуржском доме по Гетрайдегассе 9. Она плакала со счастливой улыбкой, нежно поглаживая, вместо маленького Вольфганга, собственную руку. Спи, Анна Мария, спи .