Александр Кириллов - Моцарт

«Во вторник мы прогалопировали с ними через весь город с 10 часов до 2-х, чтобы им показать то одно, то другое. Только в два часа мы позавтракали. Вечером она [Нэнси] спела 3 арии. И в полночь они уехали в Мюнхен», — расскажет он дочери. Надо было видеть лицо Нэнси, когда они объезжали Зальцбург. Мать задавала ей всю дорогу какие-то едкие вопросы, брат оживленно беседовал с Леопольдом, их «сicibeo» 143 143 Sigisbйes — кавалер-слуга, который сопровождает дам высшего света и бывает, при случае, их любовником. (скорее матери, чем дочери) равнодушно посматривал по сторонам. А Нэнси сгорала, как чахоточная перед кончиной, жар и ледяная дрожь одновременно сотрясали её сомлевшее тело. Она заглянула во что-то тайное, интимное, запретное, особенно в отсутствии Вольфганга, а увидела перед собой только бесконечное нагромождение зданий и улиц, на которых лежала печать Моцарта, стараясь бессознательно вывести его — живого, как формулу из этого длиннющего уравнения. Это неблагодарное занятие грозило закончиться для неё всё тем же выводом, однажды сделанным Татьяной, оказавшейся в пустом доме Онегина: «а не пародия ли он?» Это чувство к ней пришло еще в Вене и не давало ей покоя из-за множества личин, за которыми скрывалась его душа. Может быть, для того чтобы застать врасплох настоящего Вольфганга, она и приехала в город его детства. Какой он? Каким он был? Здесь она вольна предаваться тем чувствам, которые так долго сдерживала в Вене, таясь от всех…

«Бедная Констанца, — вглядываюсь я в черты уже не моей Агнии-Констанцы, зáстившей экран. — Эта измена, прозвучавшая в Рондо (для Нэнси Стораче), даже чувствительней, чем явная интрижка с этой актрисой. Тем более что это отголоски всё той же одной единственной темы — его неутоленного чувства к Лиз. Но, кажется, и Лиз не забыла ни Мангейма, ни тот день, прощальный и последний, когда он пришел к ней в Мюнхене запросто, как приходят в дом к невесте, и в ответ на её отказ — спел: «Ich laв das Madel gern, das mich nicht will» 144 144 «Я, не задумываясь, бросаю девушку, которой я не мил». . О том, что не забыла, я сужу, взглянув на клавир парижской арии «Народы Фессалии», собственноручно им переписанной и подаренной Лиз, с её короткой пометкой, сделанной на итальянском: Nei tuoi giorni felici pensa qualshe volta al «Popoli di Tessaglia» — слова, которые напоминают любовный дуэт из «Олимпиады» Метастазио: «В твои счастливые дни вспоминай иногда «Народы Фессалии». Итальянский здесь не случаен — это язык их любви и в его звучании они остались вместе навсегда.

« Non sо d’onde viene ». «Не знаю, откуда это приходит»? С чего всё началось? — задаюсь я праздным вопросом, мысленно отступая в начало шаг за шагом, пока досматриваю фильм. В ту зиму, когда Вольфганг познакомился с Лиз, ему мало чем запомнилась её младшая сестра Констанца. Память сохранила только маленький эпизод. Это случилось в Мангейме месяц спустя после разговора с графом Савиоли, интендантом по музыке, когда испарилась последняя надежда на службу при дворе курфюрста Карла Теодора. Всё окончательно расстроилось и все вокруг расстроились. М-ль Роза Каннабих расплакалась, как маленькая. Её мать завздыхала, пряча глаза полные слез. Мужчины изо всех сил держались стойко: «Послушайте, если уезжает г. капельмейстер, мы все должны плакать». Помню, с каким удовольствием я снимался в этой сцене. Не знаю, чем уж она меня так прельстила, но осталась одной из самых моих любимых. Может быть, дело в первом съемочном дне, но, скорей всего, что на этих съемках я впервые испытал к Агнешке то, что Вольфганг в тот памятный день к Констанце.

Стучусь в дом к Веберам. Мне открывает Агния, то есть Констанца, и смотрит растеряно — да так, что я решаю: со мной что-то не в порядке. Кулачки прижаты к ключицам. Рот приоткрыт. Волосы распущены. Во взгляде — «не убий». Говорит, заикаясь: «Мать ушла с Лиз к интенданту, а папаша вот-вот должен вернуться». В доме никого, кроме неё. Натыкаюсь в гостиной на инструмент, тут же подсаживаюсь к нему, спрашиваю: «Не хотите, Констанца, чтобы я сыграл вам что-нибудь?» Она смотрит, насупив бровки, и ничего не отвечает. «Хотите спеть, я вам буду аккомпанировать?» Ни одна черточка не дрогнула на лице, будто и не к ней обращаюсь. «Тогда давайте играть в прятки, бежим!» Она молча отвернулась, и вдруг побежала и, запнувшись на лестнице, скатилась вниз. Юбка накрыла её с головой, точь-в-точь как это случилось в Зальцбурге с Катерль Гиловски, послужившей в таком виде «мишенью» для «Стрельбы в цель». Это так меня ошеломило (как и Вольфганга), что мы не сразу бросились к ней на помощь. Я стоял и смотрел на неё, испытывая при этом такое острое желание, которое не испытывал до этого ни к кому и никогда. Неужели так ни о чем и не сказало ему это? И мне не сказало, но запомнилось.