Александр Кириллов - Моцарт

Нэнси 140 140 Стораче (Storace) Энн Селина (Нэнси) (1765—1817) — первая исполнительница роли Сюзанны в «Свадьбе Фигаро». приехала. Снег падал, сыпался — редкий, сухой, кристаллический, посверкивая и колко пощипывая влажное лицо. И пока она шла от кареты до двери, он мысленно шел рядом, взяв её за руку и касаясь щекой её исколотого снежинками лица. Ни радость, ни восторг, ни даже страсть не владели им — тяжесть сковала чувства, тупая, привычная тяжесть последних лет, давила, мешала дышать. Нэнси здесь больше нет. Она уехала в Лондон, покинув Вену навсегда. Желание её видеть, слышать, знать, что она есть, проходя мимо её дома, посещая места, где вместе бывали, желание безотчетное, неподвластное здравому смыслу…

В который раз я пересматриваю наш фильм — я всё там знаю наперед. Сначала зазвучит её голос — чистый, молящий, как бы с небес. Эхом откликнется площадь, улица вблизи театра; подворотня — там они прятались от дождя; озеро, вдоль которого они прогуливались вдвоем, где «сосен розовое тело в закатный час обнажено». 141 141 Анна Ахматова. Стихи Он отзовется ей не сразу: фортепьяно звучит сдержанно, рассудительно, но сколько нежности, море нежности предшествует её голосу. Здесь фортепьяно не подыгрывает певице, оно ведет свою тему, отклоняясь в сторону, пересекаясь с её голосом, волной захлёстывая и снова откатываясь назад, звучит самостоятельно, лишь сопровождая монолог певицы, как ангел Рафаил держа за руку юного Товия. Но, начиная с «Alme Belle…», пианист первым исповедуется миру, объявляя о своей любви, и с этой минуты голос и фортепьяно больше не таятся; их внезапное обоюдное признание, сбивчивое, безоглядное, страстное — уже не остановить, так тесно переплетаются их партии, подобно ласкающим рукам… 142 142 Сцена и рондо для сопрано «Ch’io mi scordi di te? — Non temer amato bene» KV 505.

Неожиданностью стал не отъезд из Вены его Сюзанны, но её появление в Зальцбурге в начале марта 1787 года».

В дороге её ворчунья мать убалтывает всех, как скрипящие рессоры наемной кареты. До Зальцбурга — большой крюк, им совсем не по пути. Всем семейством они возвращаются в Англию. Лошади скачут много часов подряд… Небесный сад из опушенных снегом деревьев — это Зальцбург, весь белый-белый, блистающий при слабом солнце. Взгляд карабкается по ступенчатым очертаниям зданий на самую вершину к замку. Уже мчатся лошади с каретами по городу. Тарахтит мостовая, улочки теснятся между громадами зданий, вытянувшись в удавке очередной арки, но тут же облегченно вздыхают, вырвавшись на площадь перед собором, разбегаясь по кругу, чтобы ускользнуть от неистово мчавшихся во весь опор двух экипажей — экипажи насквозь прошивают одну из улиц и встают у гостиницы Buvette Municipale .

Воздух — им дышит, Нэнси сразу это чувствует, ступив с подножки кареты на землю; земля — им держит: это ощущение входит в неё с каждым шагом; всё отовсюду — им смотрит, — хочется подставить себя этим взглядам, выставить себя всю им на обозрения, здесь, где всё — он .

Мать всю дорогу раздражалась от её необъяснимой затеи. Если бы с ними был Вольфганг, дочку еще можно было бы понять. Но он простился с ними в Вене, исполнив с Нэнси на её прощальном концерте сцену и рондо «Non temer amato bene», сочиненную для неё. И вдруг — Зальцбург, что им здесь делать без него? Мать была вне себя, и то письмо, которое Вольфганг передал через них своему отцу, она, будучи в раздражении, впопыхах сунула куда-то и теперь не может найти. Не выбросила же она его машинально с ненужным хламом, забыв о нем, или, может быть, устыдившись своего поступка, теперь притворяется, что ничего не помнит. Мать Нэнси недоумевала. Но отец Леопольд был озадачен еще больше, чем она, получив записку, что Нэнси Стораче в Зальцбурге.

Всё утро, сидя перед окном гостиной, куда он переехал с наступлением холодов, чтобы не спать в неотапливаемой спальне, он держал в теплой воде руки, кутаясь в два халата, и блаженствовал: предвкушая, как его тело согреет горячая волна, глаза заволочет светом — и он растворится в дремотном дрейфе. Чем её привлек Зальцбург, за что он, Леопольд, удостоился такой «чести»? — спрашивал он себя. Они были едва знакомы, обменявшись в Вене двумя фразами, помимо комплиментов и пустых слов вежливости.

Пьют вино, мерзнут на морозе, швыряясь снежками как полоумные, смеются, дрожат у собора Св. Петра, перед домом на Ганнибалплатц; и снова греются в ресторации Buvette Municipale, подкрепляясь горячим глинтвейном, пахнущим корицей… У Леопольда усталое, помертвелое лицо. Он по-прежнему приветлив и улыбчив, но холоден, каким теперь стал ко всему, что исходило от Вольфганга. Он уже неб а житель, он больше не с ними. Он смотрит на них оттуда, и сын для него где-то там, вне всего — не в Вене, не в Праге, не в Берлине — на окоеме земли, на периферии его мира; теперь он сам стал для себя солнцем, Леопольд-солнце, которое охлаждается и угасает… Еще исходят лучи, еще угадывается тепло, но уже остаточное, затухающее.