Джонатан Коу - Срединная Англия

Пока Грета описывала это происшествие, глаза у нее намокли, голос задрожал.

— Он все твердил «польская то» и «польская сё» — повторять слова, которые он говорил, я не могу — и сказал мне: «Нам незачем больше вас, публика, терпеть» (не «публика», а другое слово он произнес), а следом плюнул в меня. По-настоящему плюнул. К счастью, не в лицо, но…

Уже заметно трясясь, она прикрыла лицо ладонью. Лукас обнял ее. Софи потянулась через стол, взяла Грету за руку.

Некоторое время казалось, что Грета не сможет завершить рассказ. И потому продолжил Лукас:

— Ее это происшествие очень расстроило. Прямо-таки потрясло. Впервые — в смысле, с референдума — мы почувствовали, оба, легкую перемену в том, как люди — некоторые — стали с нами разговаривать, смотреть на нас, заслышав нашу речь, даже когда мы говорим по-английски, но что-то вот такое случилось впервые, такое враждебное или насильственное. В конце концов мы решили, что надо сходить в полицию и заявить о случившемся. Тот парень сел в машину и уехал, и мы не знали ни его номеров, ни чего другого, но подумали, что найти его будет довольно просто. А еще мы подумали, что полезно было бы привлечь свидетеля, и решили заглянуть к миссис Коулмен, поскольку она все видела. Мы отправились к ней на следующее утро, в воскресенье, и, когда подъехали, увидели машину Иэна рядом с домом.

— Честно говоря, я очень обрадовалась, — сказала Грета — она более-менее взяла себя в руки, — потому что с Иэном разговаривать всегда было чуточку проще — надеюсь, ничего, что я так говорю, — он немножко… приветливее, чем сама миссис Коулмен. В смысле, я на нее несколько лет проработала, провела в ее доме много времени и за все это время ни разу толком…

— Понимаю, о чем вы, — сказала Софи.

Грета благодарно улыбнулась и продолжила:

— Так вот, дверь открыл Иэн. Очень обрадовался нам, встретил тепло и по-доброму. Они с матерью как раз пили чай в кухне. С нами была наша детка, дочка Юстина, и мы решили, что, хоть она и очень послушная, не надо создавать хозяевам неудобства, Лукас забрал Юстину в гостиную и там с ней играл, пока я разговаривала с Иэном и его мамой. Иэн пригласил меня сесть и предложил чашку чаю, но я сказала, что не стоит хлопотать, я ненадолго. Села за кухонный стол между ними, но успела рассказать мало что, как миссис Коулмен принялась убирать всякое чайное со стола и складывать в мойку. Не то чтобы она не слушала, нет. Скорее, она уже поняла, что́ я собираюсь сказать, и хотела подготовить ответ. Я вкратце выложила Иэну, что случилось, — на самом деле они с мамой это уже обсудили, и он очень по-доброму откликнулся, очень сочувственно, — а затем я сказала, что мы собираемся сходить в полицию, и не могла бы миссис Коулмен выступить свидетелем и просто подтвердить, что все так и было… Хелена стояла у мойки, руки в воде, смотрела в кухонное окно. Иэн сказал ей: «Запросто, правда, мам? В смысле, ты же все видела…» Она сперва помолчала, а потом ответила: «Да, видела…» Мы ждали, что она скажет дальше. Довольно долго ждали.

Софи тоже ждала продолжения. Вокруг громыхали столовые приборы, как в любом оживленном ресторане, сновали люди, но Софи отчетливо слышала и видела, как все в той сцене происходило: полное молчание в той более чем знакомой кухне; вода в мойке тихонько журчит у Хелены под руками; глаза Хелены, голубые светлее некуда, влажные, красноватые, смотрят неотрывно на розовый сад, который посадил много лет назад ее муж, бутонам еще предстоит раскрыться, цветкам — расцвести. Софи помнила, как сама сидела в том саду в самый первый день их с Хеленой знакомства. Помнила, как сурово старуха схватила ее за руку, помнила пугающую силу и неотвратимость того взгляда.

— Наконец, — сказала Грета, — Хелена заговорила. Говорила она очень тихо, с грустью в голосе. С настоящей грустью. Из-за этой грусти в некотором смысле особенно больно. Хелена сказала… — Грета глубоко вдохнула. Повторять те слова ей было мучительно. — Она сказала: «Думаю, в общем и целом, лучше бы вам и вашему мужу ехать домой». Я, честно, поначалу не поняла. Решила, что она про наш дом на другом краю деревни. Но она не это имела в виду. «Боюсь, — сказала она (кстати, между прочим, меня всегда поражает, как англичане употребляют этот оборот, будто им действительно страшно сказать что-то плохое, когда на самом деле пугаться стоит тому, с кем они разговаривают, — странная штука, ни в каком другом языке такого нет, по-моему), ну, короче, — боюсь, — сказала она, — то, что произошло вчера, будет случаться и дальше, в том или ином виде. Так и должно было быть изначально. Это неизбежно»… «Неизбежно?» — повторила я. Но дальше она молчала. Я сидела и пыталась усвоить сказанное. Дар речи потеряла даже. И тут Иэн сказал что-то вроде: «Мам, она просит только об одном: чтобы ты рассказала людям, что произошло», но тут я встала и остановила его: «Не надо, Иэн. Ваша мама выразилась очень ясно. Я прекрасно поняла, что она хочет мне сказать. Я пошла». Я выскочила из кухни в гостиную, где Лукас играл с Юстиной. Взяла дочку на руки и сказала: «Идем, нам пора», — и понесла ее к двери. Он… — Грета глянула на мужа, — пошел за мной, не очень понимая, что творится. Иэн ждал нас у выхода, попытался остановить меня, но я протиснулась мимо и понесла Юстину прямиком к машине.