Иван Алексеев - Лебединое озеро

— Не ходили мы к ней! — поддержала старшую младшая и так искренно соврала, что только плохой человек мог ей не поверить. — Мы послушные, бабку Ганну за сто вёрст обходим!

— Вот и дальше обходите, — бабушкин голос смягчился.

Туманиха облегчённо выдохнула, уловив перемену бабушкиного настроения, и вместе с выдохом её язык освободился от последних застрявших на нём слов про конфеты.

— Мы умницы, — бодро продолжила конфетную тему младшая сестра. — Дай нам денежку. Пожалуйста.

Бабушка поворчала на поднявшийся дружный галдёж и сдалась. Жилистая, сухощавая, она легко поднялась с лавки, подошла к сундуку, покопалась в нём, достала двадцать копеек. Подумав, прибавила вторую монету:

— Нате. Батончиков купите. Триста грамм.

Рассуждать о том, почему свершилось невозможное, было некогда. Надо было хватать деньги, пока бабушка не передумала.

Туманиха крепко зажала монеты в кулачок, и девчонки выкатились из избы, подталкивая друг друга.

На станции тётя продавец в белых халате и повязке-наколке, узнав покупательниц, на всякий случай спросила:

— Может, ирисок возьмёте? Мягкие, только привезли.

Странные люди эти взрослые. Разве могут ириски или батончики, даже самые мягкие, сравниться с шоколадными конфетами с орешками? Выбирать в магазине можно было только между «Каракумами» и «Белочкой». Последний раз девочки покупали «Каракумы», поэтому Туманиха сказала:

— Нам сто грамм «Белочки».

Продавщица бросила на весы семь конфет. Конфеты можно было не взвешивать, а просто отсчитать. И заказывать можно было не сто граммов, а семь штук. Но ритуал есть ритуал, обе стороны его добросовестно исполнили.

На пути в магазин девчонки честно-честно договорились сразу съесть только по одной конфетке, а пять оставшихся принести домой. Однако исполнить уговор у них, как обычно, не получилось. Разве перед городской сладкоежкой, которой конфет перепадает поменьше, устоишь? Она и мёртвого уговорит «ещё попробовать».

Зелёное поле, на котором среди густо поднявшейся ржи весело выглядывали редкие белые ромашки и частые голубые васильки, плавно покачивалось на лёгком ветру и словно прислушивалось, как неспешно возвращавшиеся домой девочки причмокивают и облизываются, смакую шоколадное наслаждение.

— У тебя есть орешки?

— Есть. Маленькие.

— У меня тоже есть. Вку-усно!

— А-га!

Девочкам удалось растянуть блаженство на целых полчаса, после чего бабушке был вручён большой кулёк из плотной коричневатой бумаги, в котором, как обычно, осталась последняя конфетка.

— Я же вам говорила батончиков купить! — укоризненно покачала головой бабушка.

— Батончики невкусные! — в один голос ответили внучки, преданно смотря в бабушкины очи счастливыми блестящими глазками.

Блаженный вкус конфет с орешками стоял во рту, по какой причине Туманиха забыла на время про свои обиды и непохожесть на других людей. Всему девочка была рада, всех была готова любить.

— Бабушка, съешь конфетку! — попросила она от всей души.

— Ну её, — ответила бабушка. — Не понимаю я вкуса конфет. Сахарок лучше.

— Съешь, бабушка. Она такая вкусная!

— Сказала: не хочу. Сами ешьте.

— Ты правда не хочешь? — мгновенно среагировала младшая Галька.

— Правда не хочу.

— Нет, бабушка, нет, — попробовала сопротивляться искушению старшая внучка, ревниво посматривая за тянущимися к столу ручонками младшей. — Это твоя конфета. Мы и так съели больше тебя.

— Бери, Галя, бери, — не послушав, пододвинула бабушка заветный кулёк к шаловливым ручкам.

Ничего Туманихе не осталось, как вздохнуть раз, два и три, смотря на разворачиваемый кулёк, на разворачиваемую конфету, на путь конфеты ко рту сестры, на быстрое движение желтоватых зубов с двумя чёрными промежутками на месте выпавших молочных и на честно протягиваемую ей оставшуюся половинку.

Отказываться от своей доли было глупо. Туманиха отправила её в рот и, по-кошачьи щуря от удовольствия красивые зелёные глаза, стала медленно посасывать нежный шоколад, нащупывая языком крошки дроблёных орешков и продлевая миг наслаждения, насколько только это было возможно.

Третий день Николаю Петровичу идти утром ходко. Радостно видеть, как настырно пробивается к земле расплывшийся в мутном небесном мареве матово жёлтый солнечный круг; радостно слушать, как чирикают над головой птички-невелички, и хрумкает под ногами съёживающийся ледок; радостно чувствовать, как пьянит не успевший растерять ночного морозца воздух.