Вильям Козлов - Дети ада

— Как тебе понравилась Скарлетт? — спросила Аня. — По книге Маргарет Митчелл она мне запомнилась совсем другой.

— И Ретт Баттлер не похож, — согласился Иван. — Редко в кино удается передать дух художественного произведения. И артисты знаменитые — одна Вивьен Ли чего стоит! — и съемки впечатляющие, а что-то не то.

— Все равно я получила огромное удовольствие.

Ивану тоже в общем-то фильм понравился. Как за каких-то сто дет весь мир изменился! И люди как-то измельчали, где былое благородство, достоинство, рыцарство? Деньги, деньги, деньги... Люди гибнут за металл... Вот кто сейчас правит миром.

Под каблуком Ани противно завизжало стекло. Телефонная будка, мимо которой проходили, была искалечена: трубка оторвана, серебристый аппарат скособочился, чуть дальше была разбита витрина. Некрашеные доски вместо стекла бельмом смотрели на Невский. Стало проблемой позвонить из телефона-автомата: стекла разбиты, трубки украдены. Сообщали, что ворованные счетчики, трубки, даже кнопки от лифтов скупают вьетнамцы, работающие по контрактам. Эти маленькие проворные ребята серыми мышками шныряли по магазинам, рынкам и опустошали все. Тысячи посылок шли в далекий Вьетнам, грузовые поезда доставляли в ту сторону контейнеры, забитые советскими товарами. Вернув себе старинное название Санкт-Петербург, город на Неве отнюдь не вернул себе былую чистоту, порядок, культуру быта. Разнузданные юнцы громко сквернословили на улицах, несмотря на дороговизну спиртного, пьяницы всех возрастов то и дело встречались. У пивных баров — длинные очереди. Даже школьники вели себя вызывающе: курили, толкались, грубо отвечали на замечания старших. Да и редко, кто их одергивал: люди привыкли к бескультурию, хамству и не обращали внимания. Молоденькие девочки на переменках скапливались прямо под окнами ближайших возле школы зданий и вовсю дымили. Если раньше в атмосферу в основном поднимались пары бензина от автомобилей, то теперь, наверное, сигаретный дым окутывал небо над городом. Курение, как и пьянство, стало национальным бедствием. По-видимому, все это сопутствует всеобщему разложению и безвластию, когда никто ни за что не отвечает и делает как ему вздумается. Как же: теперь у нас свобода, демократия! Свобода хамить, материться в общественных местах, загрязнять город, спекулировать на каждом углу, выкрикивать дикие лозунги, продавать даже на Невском порнографическую литературу...

До Нового года оставалось пять дней, на улицах снова была грязь. Голые костлявые деревья в скверах навевали тоску. Небо лохматое, низкое, если и сыпал с него редкий снежок, то, не долетая до асфальта, таял. По пустынной улице Маяковского они пошли пешком к своему дому на улице Пестеля. Три парня отделились от черной дыры арки и, попыхивая сигаретами, двинулись навстречу им. Иван инстинктивно подобрался, он знал, что теперь ночью ходить по городу небезопасно, но парни, окинув их внимательным взглядом, прошли мимо. Грабители и хулиганы по внешнему виду определяют кто их боится, а кто может и сдачи дать. А может, это просто припозднившиеся ребята...

В высоких окнах Спасо-Преображенского собора колыхался желтый отблеск, всенощная или еще что-нибудь. В храмах ненормированный рабочий день. Кругом был серый с блестками льда, асфальт, а в сквере собора за тяжелыми цепями белел снег.

— Что там, Ваня? — кивнула на дверь собора Аня. — Служба?

— Зайдем? — предложил он.

Дверь оказалась не на запоре, они вошли в храм. Волнующий запах ладана, свечей, будили какие-то дремучие воспоминания. Может, передалось от верующих предков? Иван снял шапку и прижал ее локтем к боку. Порозовевшее лицо Ани стало серьезно-сосредоточенным. На возвышении стоял раскрытый черный гроб, а рядом, сгорбившись на высокой табуретке, сидел в черной сутане с большим белым крестом на груди, дьячок и монотонным голосом читал заупокойную молитву. Перед ним на пюпитре лежала толстая раскрытая книга. Две толстые свечи в медных подсвечниках освещали желтые страницы. Священнослужитель даже не обернулся к ним, от него и гроба протянулись через помещение колеблющиеся тени. Вот он медленно перевернул страницу, узкое пламя свечи заколебалось и снова забормотал. Иван разобрал лишь: «Господи, прими душу раба твоего Димитрия...»

Было тихо, торжественно, желтое с заостренным носом лицо покойника с закрытыми провалившимися глазами и черной неширокой полоской с белым крестиком на лбу было умиротворенным, казалось, он даже чуть улыбается потусторонней улыбкой.