Александр Семенов - Вольные кони

– Да ты что, Матвеич, совсем спятил! – воскликнул Валерка. – Не нами мешок положен, пусть и лежит там.

– Покойнику он теперь ни к чему, лучше будет, если орех заплесневеет и пропадет?

– Нет, я не пойду, что я, мародер?! – наотрез отказался Валерка. – Ты, Матвеич, как знаешь, а меня уволь от такого дела. Пусть милиция забирает его орех.

– Ну счас. Какая милиция, дурень ты этакий, кто ж о нем знает, кроме нас? Пошли, кому я сказал! Не одному же мне надрываться. Бабке Ксении куль отдадим, на шалюшку. Мало она нам с Петрухой добра за эти годы сделала! В ночь-полночь встретит, напоит, накормит со своей нищенской пенсии. Петруха меня не осудит.

– Так бы сразу и сказал, – облегченно вздохнул Валерка.

Крапивный мешок они отыскали в кустах сразу за поскотиной. Видать, совсем ослабел Петруха, без передыха не мог и полсотни шагов сделать. Орех промок насквозь, руки оборвали, пока доволокли мешок и затащили его на кухню.

– Тут, Ксения, такое дело, от Петрухи орех остался. Бери его себе. Подсушишь, продашь на базаре. Хватит и на шалюшку, и еще на прожитье останется, – с порога заявил Матвеич.

Бабка всплеснула руками, попятилась, принялась суетливо открещиваться от подарка, но дала себя уговорить – Матвеич и слушать не хотел никаких возражений. А тем временем издалека донесся хриплый, отрывистый гудок электрички.

– Ну все, Ксения, пора нам, а то опоздаем, жить у тебя останемся, – заторопился Матвеич.

– Гостинцев бы вам положила, да нечего, знала бы, печенюшек испекла, – растерянно теребила край фартука бабка. – Дай Бог, свидимся еще, спасибо, – и поклонилась низко.

Валерка смутился, поперед Матвеича выскочил на крыльцо. В лицо ударил острый, терпкий запах мокрого снега. Тяжелые липкие хлопья падали с низкого неба и уже выбелили луг и тропу, крыши брошенных домов. Плотный снежный саван медленно накрывал взъерошенную тайгу – все, что в ней было и еще будет.

Ночью штормило. К утру холодные волны устлали низкий берег свежим прозрачным песком, окаймили мелким разноцветным камнем, набросали поверх бурые комья тины и серые, хрупкие, похожие на старые птичьи кости обломки ветвей. Обновленная песчаная коса матово отсвечивала под полуденным солнцем. А над ней, над зелеными шатрами сосен и выше трепетало ослепительное сияние. Впереди в струящемся мареве качалась охваченная солнечным огнем скала. К ней медленно и устало шел сейчас Федор, загребая тяжелым кирзовым сапогом мокрый песок.

Замечательно слаженный мир окружал Федора, но кто бы подсказал ему это. В смутном, неопределенном состоянии души и тела брел он по берегу, оставляя на чистом полотне песка глубокие неровные следы. Кровь молоточками стучала в голове, тупая боль тисками сдавливала виски, и Федор старался не поднимать глаз. Понурив голову, смотрел под ноги, на россыпи шелковистых каменных зерен, намытых прошлой ночью. Обвивала и холодила сердце тоска – Федор давно научился загонять ее глубоко внутрь, но иногда она поднималась со дна, как притопленный сетями буй. И не было нужды выяснять причину душевной хворобы – досыта кормило ее одиночество, а душа в сиротстве слабеет, неоткуда ей брать свежих сил для борьбы с такой немочью.

Федор шел и пытался держать боль у глаз, боясь, что скатится она со лба, станет совсем худо и придется сделать передышку, а он торопился домой. Впереди уже маячила крутая гора, увенчанная с одного боку скалой, и с ее хребта, как вскарабкаешься, видать было весь поселок. Туда он с таким трудом и такой надсадой нес свое худое, нескладное тело. Лишь на секунду поднял он тяжелую голову, смерил расстояние взглядом, и тут накатило, застлало пеленой белый свет. И показалось, кто-то вместо него смотрит сквозь прозрачную пленку на всю эту красоту. Видит, как медленно бредет Федор по сыпучей дороге, одна обочина которой – синяя вода, а другая – золотисто-зеленая стена соснового леса. И будто не сам он, а незнамо кто, обернулся на неровную цепочку его следов, заспешил по ней туда, откуда Федор только что выбрел и где очнулся от забытья под опахалом широкой хвойной ветви, искривленной книзу.

…Там, на сухой полянке, придя в себя, он долго и очумело водил глазами по сторонам: дотлевал бледный на солнце костерок, валялись обляпанные сверкающей рыбьей чешуей обрывки газеты, куски хлеба, пустые консервные банки и бутылки. Не сразу и сообразил, какая бесовская сила занесла его сюда в субботний день. В полубессознательном состоянии поднялся он с земли и, едва передвигая ноги, пошел к белой песчаной гряде, за которой тихо и освежающе дышало море. Окунул коричневое морщинистое лицо в ладони, полные ледяной байкальской воды, и в голове прояснело. Нащупал в кармане пиджака истерзанную пачку папирос, присел на корточки, высоко выставив острые коленки, облокотился на них, глубоко затянулся крепким табаком и, спугнув морок, стал припоминать события по порядку. Сделать это ему было непросто: мысли путались, никак не удавалось нащупать кончик памятной нити и разом вытащить все, что случилось с ним. Федор встал и двинулся вперед, на ходу ему думать было легче…