Александр Бушковский - Рымба

Митя пришел через несколько минут, тихо прикрыл дверь и улегся на лавку в предбаннике. Вскоре захрапел. Слива до утра неподвижно лежал с открытыми глазами, бесконечно шептал Богородице и через два раза на третий представлял вместо Ее лица Любино. Пытался в мыслях оправдать Митю тем, что раньше он, Слива гнилая-червивая, и сам таким был. Да почему же был? Таким и остался, если не хуже! Что стало бы, если б Люба дала ему повод, улыбнулась бы как-то иначе? Естественно, он ничего не посмел бы, но в воображении нарисовал бы себе все и даже больше. Слива знал это, ненавидел себя, и от этого рос его гнев на Митю.

Перед рассветом ветер стих и храп прекратился.

– Подъем, разведка! – Митя дернул дверь в парилку. – Ехать надо!

Слива вышел навстречу уже одетый, даже не зевая, и Митя, коротко глянув на него, стер с лица улыбку:

– Славян, если спросят в деревне, не говори, что здесь ночевали. Скажи, что в монастыре шторм переждали, а? Есть ведь там какая-нибудь келья для паломников?

Слива кивнул.

– Ты тогда меня сразу, Дмитрий Иваныч, на скале оставь. Я сети покараулю.

– Ну как хошь. А чего вдруг?..

– А не могу я больше врать! Спросит меня Люба или даже Волдырь, где ночевали, придется врать, а я не хочу! Понимаешь? Не хочу!

– Ладно, ладно! Не пыли, пехота! Сиди в норе, коли врать не хочешь!

Митя застегнул комбинезон и резко толкнул дверь:

– Не может он, видите ли, Любке врать! Так и скажи, что нравится тебе моя Любка!

Отвязывая лодку, Слива тупо молчал, словно пропустил удар.

– И никому не объяснишь ведь ничего, – сквозь зубы, через силу заговорил Митя, – даже Волдырю! Вот и ты, Славян, подумал, что я к бабе бегал. А ты видел ту бабу? Это Зиночка, продавщица из магазина, маленькая, старенькая и смешная. Знаешь, что мы с ней делали? Она мне разные стишки читала, а я ее слушал, уши развесивши! Кому сказать, засмеют…

Сливе показалось, что Митя покраснел.

– Почему слушал? – продолжал тот. – Жалко мне ее, одна она. Ни детей, ни семьи, только книжки в голове. Зато знаешь какие стихи! Душу выворачивают, честное слово. Хочешь – верь, хочешь – не верь. Да вот, на, почитай!

Митя извлек из кармана помятый тетрадный листок, сложенный вчетверо. Слива взял его машинально, развернул и медленно прочитал.

– Извини, Иваныч, – наконец пробормотал он и вернул листок Мите.

– За что же?

– Плохо подумал о тебе. Не ожидал…

– Ерунда! Я и сам не ожидал такого оборота. В жизни книжек не читал, а тут Зиночка эта, да со стихами! – Митя улыбнулся как-то удивленно и добавил: – Плюс обрадовался я, что водки одонок остался не допит. Ты храпишь, не выливать же… Прости и ты меня, Славян, и не психуй! Моя Любка всем нравится, я привык. Но уж ей-то ничего объяснять не станешь, сам понимаешь.

– Почему?

– Бабы! Ну вот ты чего развелся?

– Уж и не помню толком. По пьянке чего-то натворил. Или наговорил. Хотя нет, помню. По совокупности…

– Вот! А тут тебе не просто пьянка, а целая поэзия!

С самым началом рассвета они отчалили. Пробирались через длинные горбы наката навстречу растущему из-за горизонта солнцу, щурились и молчали. Воздух вокруг наполнялся светом, по медленным волнам побежала первая утренняя рябь. Сети свои они увидели еще издалека: поплавки, сделанные из пластиковых бутылок, мигали в солнечных лучах на воде, как гирлянды.

– Давай-ка тряханем! – Митя подрулил к концевому поплавку и, перегнувшись через борт, ухватил его. Одновременно заглушил двигатель. – Держи мористей!

Хорошо было снова напрячь себя как следует и ни о чем другом не думать! С ожесточением Слива жал рукоятки весел и греб во всю спину. Всегда бы так – брызги летят, пальцы горят, спина гудит и ноет от напруги, а голова пуста, свободна от тяжких дум! Шевелятся в ней лишь глаза, стынут только уши.

После шторма сети были забиты водорослями и грязью. Митя вытряс их насколько смог и бросил. Ни рыбешки. Не говоря ни слова, он завел мотор и направил лодку к скале.

Волдырь встретил их внутри, у входа в гавань. Он был хмур и задумчив.

– В селе ночевали небось? – спросил он Митю, схватив моторку за носовую ручку.

– У Зиночки в бане, – просто ответил Митя.

– Ну и правильно. Зинаида – наш человек. Так я и знал, что ветер вас туда загонит… Днем вчера, только вы уехали, снова полицейские на лодке появлялись. Вдоль наших сеточек прошлись, однако тронуть не решились. Смотрели, считали. Оглядывались. Вдвоем, без Витьки-участкового. Мне в бинокль все видно. Нехорошо это… Что на Конском, Славка?