Наталья Потёмина - Сеть Сирано

Что там роман, усмехнулась тетка. Жизнь куда страннее.

Флешка все не находилась, и тетка с трудом справлялась с раздражением. Хотелось бросить все на пол и растоптать. А потом пойти на кухню и напиться. А потом побить посуду и громко поругаться матом. А потом заплакать и уснуть лицом в китайской лапше. А потом проснуться и завыть. А потом…

И тут в левом углу компьютера замигал спасительный желтый маячок.

Наконец-то, обрадовалась тетка. Вот только тебя мне и не хватало. Одной рукой она потянулась за очками, другой нажала на мышь, чтобы увеличить фотографию. Потом взгляд на монитор… И тут же кромешная темнота.

Я на цыпочках подкралась сзади и закрыла ей ладонями глаза.

— Доброе утро, мамочка!

Ее реакция была, по меньшей мере, странная. Точнее, ее не было совсем. Мать молча сидела в кресле, не подавая ни малейших признаков жизни. Я убрала руки и заглянула ей через плечо. Мамины глаза были по-прежнему закрыты.

— С тобой все в порядке? — тихо спросила я.

— Все в порядке, — ответила она, — что-то вдруг в глазах потемнело.

— Я тебя испугала? — заволновалась я, — тебе нехорошо?

— Нет, мне хорошо, — она открыла глаза. Взгляд ее уперся в монитор.

На экране улыбкой в тридцать четыре зубы светился очередной претендент на мою руку и сердце.

— Хорошенький, — сказала я, — на Че Гевару похож.

— Посмотри, как его зовут, — спросила мама, — что-то у меня все, как в тумане.

— Может, тебе скорую? — снова забеспокоилась я, — как ты себя чувствуешь?

— Как его зовут? — настаивала она, — можешь ты мне ответить?

Я убрала фотографию и открыла анкету:

— Марат, — прочитала я, — тридцать шесть лет. Город Москва, метро Октябрьская.

— Слава богу, — выдохнула мать, — пойдем пить чай.

— Я не поняла, что «слава богу», мам?

— Да так, показалось.

Ну, показалось, и показалось. С кем не бывает? Пойдем пить чай.

— Почему ты сегодня не в университете? — спросила мама, наливая в чайник воду.

— Проспала, — соврала я.

Не рассказывать же ей, в самом деле?

— Нехорошо, — сказала она, — перед самой защитой…

Но как-то тихо сказала, беззлобно. По всему было видно, что ей не до меня. Вот и славно. Мне тоже не хотелось сейчас с ней ничего обсуждать. Помолчим, попьем чаю, разойдемся по делам.

— Ты знаешь! — вдруг встрепенулась мать, — Ира Чигавонина из дома ушла.

— Погуляет — вернется, — усмехнулась я, — первый раз что ли?

— Понятно, не первый, — вздохнула мама, — но сейчас все так запуталось…

— Это из-за вашего Епифанова, что ли?

— Ну да, — вяло ответила мать.

Я поставила перед ней чашку. Она сунула в нее ложку и стала размешивать воздух.

— Мам, очнись, — сказала я, — хрен с ним, с этим Епифановым!

— Да, ты права, Оленька. — Мать подняла на меня глаза и улыбнулась, — давай лучше по бутербродику.

Я налила ей чаю и полезла в холодильник. Сыр, колбаса, два йогурта. Ее обед, мой завтрак. Поедим и разбежимся по комнатам. Она будет править свои тексты, а что буду делать я?

Что мне теперь делать? Понятно, что в университет я больше не пойду. Понятно, что Илюшеньку я больше не увижу. Понятно, что диссертацию я защищать не буду. Только вот как сделать так, чтобы и мама все правильно поняла?

— Пойду, пожалуй, поработаю, — сказала мать, отодвигая от себя чашку, — прибери тут… Если тебя не затруднит…

— Хорошо, мамуль, не беспокойся.

Какая-то бледная она сегодня, замученная. Ей надо больше на воздухе бывать и хорошо питаться. А то эти вечные сыр, колбаса… Фрукты надо есть и овощи. И так мне ее жалко стало, до слез. Для чего человек живет? Непонятно.

Я вымыла посуду и тоже пошла к себе. Села на кровать, задумалась. Когда неожиданно появляется много свободного времени, трудно сразу сообразить на что его потратить. Можно, например, навести порядок. Не простенький такой, не ежедневный, а глобальный генералиссимусовский порядок, чтоб все блестело и отражало в своих зеркальных поверхностях мою утомленную непосильным умственным трудом физиономию.

На столе куча бумаг, книги всюду разбросаны… Вполне рабочая, понуждающая к труду обстановка. А зачем нам теперь трудиться? Все что могла, я уже сделала. Одной диссертацией больше, одной меньше — какая разница? Школа! Вот кто по мне плачет. Дети, я вас ненавижу! Такие мелкие, злобные, глупые создания. Зачем вы появляетесь на свет? Кто вас сюда звал? Нет бы, сразу все рождались взрослыми. Младенцы — какая гадость! Если мне вдруг и придется родить, то я откажусь от своего ребенка. Оставлю его на фиг в детдоме. Зачем воспитывать урода? Или, скорей, уродину? Воспитывай — не воспитывай, все равно получится такая же дурочка, как и я. Как моя мама Таня. Как тетя Надя Чигавонина. Как тетя Вита Чмух. Как тысячи, как десятки тысяч и миллионов других несчастных теть, несбыточно мечтающих, что если не им самим, то уж их ненаглядным дочерям повезет обязательно.