Константин Минин - Своя правда

«Клиент» не сдавался. Закинув за спину руку, он пытался схватить Диму, одновременно второй рукой стараясь ослабить сдавливающую его шею хватку.

Видимо, Дима в пылу борьбы переборщил с силой захвата и начал слегка душить пытающегося его скинуть мужчину.

Миха немного запоздал то ли от того, что Дима превосходил его в скорости бега, то ли от того, что просто не захотел ввязываться в драку первым, или потому, что он сначала хотел разобраться в том, с кем нам довелось иметь дело. В конце концов, важно лишь то, что его появление имело сокрушительные последствия для мужчины, все еще пытавшегося содрать со своей спины Диму.

Коротким, но сильным пинком сзади по ногам в районе колен Миха лишил противника спасительного равновесия, и тот, повинуясь усилиям Димы и закону всемирного тяготения, повалился на землю.

Исход схватки казался предрешенным.

* * *

А что я?

Я стоял на прежнем месте, все еще сжимая в руке свернутую в четыре раза сотенную купюру.

Случайный знакомый со сдавленным стоном повалился на землю, а в моих ушах все настойчивее и громче звучали его слова: «Ты честный парень…», и снова «Ты честный парень», и снова, и снова, и снова, как тогда в квартире, мир начал погружаться в серую вязкую мглу.

«Ты…»

И в серой дымке исчез горизонт.

«Честный…»

Туман приблизился и поглотил близлежащие дома и звуки.

«Парень…»

Остались только я и сжатые в моей руке деньги.

В моих ушах короткими, глухими хлопками отдавались удары сердца.

Хлоп, хлоп, хлоп.

— Честный, — сказал я вслух и серое облако, слегка колыхнувшись, раздвинулось, впустив в мой мир, лежащего на земле человека и двух парней, обступивших его.

Хлоп, хлоп, хлоп.

В такт моему сердцу ударяли по лежащему на земле человеку обутые в мягкие кроссовки ноги.

И снова.

Хлоп, хлоп, хлоп.

Теряя ритм и синхронность с моим сердцем, продолжали бить свою жертву Миха и Дима.

«Идеальный клиент» не кричал и не пытался подняться, но он не был побежден. Лежа на спине и прикрывая руками голову, а согнутыми в коленях ногами живот, он удивительно ловко вертелся на земле, не позволяя противникам обойти его со стороны головы.

Хлоп, хлоп, хлоп.

И казавшаяся поверженной жертва отразила очередную серию ударов, не позволив нападавшим коснуться ни своего тела, ни, что важнее, своей головы.

Создавалось впечатление, что, чем больше сил вкладывали Дима и Миха в наносимые ими удары, тем меньше усилий требовалось обороняющемуся мужчине для отражения их.

Тяжело дыша, Миха крикнул:

— Малой, сука, чего смотришь! Помоги!

«Клиент» из-под согнутой в локте руки, бросил на меня беглый взгляд. Не знаю, о чем он в тот момент думал, но в моей голове, вторя Михиным словам, незнакомый голос произнес: «Помоги!».

* * *

В детстве и юности я испытывал множество разнообразных эмоций, но главной из них для меня был страх. Я боялся отца, боялся школы, я боялся мамы, но больше я боялся за маму, я боялся Михи, одновременно боясь, что он не примет меня. Страх владел мной.

Во мне, как и во многих других мальчиках, с самого рождения воспитывали культ страха, одновременно заставляя стыдится гнева, заглушали злость, превосходящим ее по силе страхом.

Злиться — плохо. Бояться наказания, поэтому делать то, что говорят другие — хорошо.

Ты должен быть послушным — ты не имеешь права испытывать гнев.

Вот, что я слышал ежедневно. Конечно, не в этих выражениях, но форма сути не меняет.

Именно это я делал всю свою жизнь, чтобы быть признанным, быть любимым.

Но в тот день я попробовал блюдо, которое считал доступным только для взрослых. Запретный плод всепоглощающего, разрушительного гнева, созрев в моей груди, требовал выхода, заставляя меня искать подходящий объект.

В тот момент, я впервые почувствовал, что злиться — это не всегда плохо.

Я вовсе не забыл, как злился отец, вымещая гнев на меня и маму, но только позволив себе как следует разозлиться, я смог перековать мой страх перед гневом отца в презрение к нему же.

Мне кажется, что гнев во мне питается страхом, перерабатывая его во что-то другое, что-то полезное, заставляя меня действовать.

Подавляя гнев, я лишал себя единственного доступного мне способа борьбы со страхом, запрещая себе злиться, я делал себя трусом.

Злиться — не значит быть злым, все зависит от того, на кого или на что ты направляешь гнев, дарующий тебе свободу от страха.

Конечно, все эти мысли про гнев и страх в той или иной форме пришли ко мне позже, но в тот момент, позволив себе разозлиться, я всего лишь почувствовал свободу. Свободу выбора собственного пути, не обусловленного страхом кого-либо или за кого-либо.