Александр Ольшанский - Китовый ус

— Ну что ж, как говорится, на здоровье, — сказал он безразлично и действительно в то время был совершенно спокоен, слова жены лишь слегка уязвили самолюбие. Это потом, но не в то утро поднимутся со дна души запасы неприятно-памятного, оно, оказывается, в течение всех лет исподволь выпадало в осадок.

Грахов боковым зрением видел: опять повернулась к зеркалу, двумя руками, отрывистыми, снующими движениями, взбила на висках прическу. «И прихорашивается, и скандалит!» — взвыл в душе Грахов, а потом не без иронии оправдал ее: «Женщина всегда остается женщиной. К тому же она, можно считать, — опять невеста».

— Значит, ты не против. Тогда пойдем в суд, — сказала она, оторвавшись от зеркала.

— Пожалуйста. Согласен. Но в суд иди сама, у тебя получится лучше. Честное слово.

Последние слова, да еще с «честным словом» были напоминанием о том, что она всегда считала его неудачником, неприспособленным к современной жизни, тюхой-матюхой, рохлей. Особенно ее раздражало его многолетнее сидение в качестве литсотрудника в одной негромкой отраслевой газете, в то время когда многие его однокурсники стали заведующими и редакторами отделов, а один даже заместителем главного редактора журнала. «Редакционная строка», — называла она его, переиначив на свой лад устаревшую «приказную строку». Она и фамилию его переиначила: Крахов. «Извини, рядовым родился, с тонкими-претонкими погонами, без просветов и звездочек. Но зато знаю свое дело, что дает право хоть немного уважать себя», — говорил он ей, когда разговор касался карьеры, новых назначений или когда ему надо было обоснованно отказаться от предложения перейти на иную работу. Все они, эти предложения, чувствовал он, не обходились без ее организующей роли. Она и в гости приглашала только нужных людей, как правило, людей старше по должности, для ровни по положению не было места за ее столом. Он же не хотел покидать свою работу — привык, хорошо ее знал и собирал материал для книги о древних городах. Собирал много лет, все готовился написать ее, но не начинал писать и хранил свой замысел в тайне.

«Послушай, когда мы будем приглашать в гости друзей, а не всяких начальников?» — спросил он как-то у нее.

«У тебя есть друзья? Вот не знала, — насмешливо ответила она и добавила: — С этими друзьями… если бы дважды подряд не повысили зарплату… считай, ты до сих пор сидишь на ста тридцати пяти рублях!»

«Ты за границей разучилась строить фразу по-русски. Сто тридцать пять — это было давно. И гонорары…»

«Гонорары», — иронически повторила она…

— Надеюсь, ты не станешь говорить знакомым, что она, мол, потребовала развод, когда я стал больным, немощным? — спросила она, все еще не уходя на работу.

— Не беспокойся, не стану. А как с Алешкой?

— С Алешкой как? Сын остается с матерью — это закон. С квартирой поступим так: я тебе даю деньги на однокомнатный кооператив, под расписку. Взамен получаю обязательство не претендовать на эту квартиру. Двухкомнатную на две однокомнатные без доплаты нам не разменять. К тому же нам с Алешкой принадлежат две трети жилплощади. Ну, а чтобы не делить имущества, я, допустим, отказываюсь от алиментов на три года. Согласись, все здесь, — сервизы, фарфор, хрусталь, ковры, магнитофон, цветной телевизор, гарнитур — все привезено мной или куплено за мои деньги. Почему я должна уступать свои вещи?

— Все распределено по полочкам. А если я не согласен, тогда как?

— Куда ты денешься! Да и меня никто не заставит жить с человеком, которого я не люблю!

— Неужели ты думаешь, что я еще люблю тебя?

— Вот как! — с удивлением воскликнула она, но быстро совладала с уязвленным самолюбием, полюбопытствовала: — Тогда почему ты жил со мной?

— Не знаю… Впрочем, последние пять лет мы не жили вместе. Ты была за границей, мы с Алексеем Алексеевичем обходились без тебя. Ты зарабатывала для себя все это стекло, глину, дрова…

— Обходились, значит. Понятно, — произнесла Антонина, постояла в нерешительности посреди прихожей, зашла на кухню — свежая, благоухающая, красивая. Грахов подумал, что в последнее время она очень похорошела, прибавила в обаянии. Тридцать два года женщине, в самом соку…

Он женился на длинноногой любительнице поэзии и театра, выпускнице института иностранных языков, очень стесняющейся прыщей на лбу по причине неправильного обмена веществ. Она была кареглазой блондинкой, сочетание огромных с поволокой глаз с пышными, теплыми волосами очень нравилось Грахову. И никогда она не подкрашивала глаза, ресницы, волосы — знала, что и так они красивы. Свой подлинный природный облик ее больше всего был по душе Грахову, считавшему себя не западным, а восточным европейцем, старомодным, подчеркнуто отсталым в привязанности ко всему естественному и настоящему. Мода и породненный с нею прогресс, по убеждению Грахова, плодят большей частью суррогаты и порой настолько далеко уходят вперед, что оказываются позади отсталых. При очередном вихлянии мода, по-плотницки выражался Грахов, села на шип, и добротный его полушубок, в котором он ездил зимой на рыбалку, в командировки, в котором его долгое время принимали за «деревню», самое большее — за колхозного экспедитора, стал вдруг наимоднейшей дубленкой…