Пилип Липень - Рассказы

«Марина, я пленён! Мы ждём вас!

Тсс, Володенька… Тихо… Тихонечко… Пусть ещё отойдёт… А теперь хватай пакет! И побежали! Скорее, скорее, милый! Бежим, бежим! Прыгай! Заводи! Ай да молодец, удобно припарковался! Выруливай, выруливай! Так, посмотрим, что тут у нас шерстяное… Какая-то жилеточка… Впрочем, потом посмотрим. Гони, Володенька! Гони что есть мочи! А ей это пусть послужит уроком. Ишь, как голову заморочила. Подумать только, какая чушь!»

2015 г.

Дождь начался стремительно — не успело синее облако наплыть на солнце и сгладить контрасты, как с шумом и плеском полило, вскипели водяные пузыри на асфальте, потекли белёсые разводы цветочной пыльцы. Кто-то распустил зонтик, кто-то помчался во всю прыть, кто-то укрылся под каштанами, а они вскочили под бетонный козырёк с пожухшей и стёршейся вывеской «Компьютерные услуги населению». Один в голубых джинсах и футболке с пальмами, другой в светлых брюках и рубашке с коротким рукавом.

— Ну и дождик!

— Хорош!

— Люблю такой!

— И я. Особенно когда гроза!

— Теперь всё ударит в рост. Только дождя и ждали.

— Точно. А то в последние годы сухо стало, ни снега зимой, ни дождя летом.

— Может, из-за глобального потепления. Недаром же столько лет об этом и тут и там.

— Может да, а может и циклы. В истории много чего повторяется, и если в записях поискать, и не такое найдёшь.

По улице прокатил медленный автобус с оранжевыми огнями, поднимая по сторонам шумные пласты воды. Лица за запотевшим стеклом белели мутными размытыми овалами. Прошелестел блестящий от брызг велосипедист, упрямо склонив голову, обтянутая трико спина и голые колени казались спиной и коленями надувной куклы. Парочка, ёжившаяся под промокающим каштаном, наконец решилась и побежала куда-то прочь, держась за руки и хохоча. Небо темнело.

— Всё хлещет.

— Прекрасно.

— Подольше бы не стихал.

— Жаль, если сразу кончится.

— Да. Помню, моя бабушка тоже очень дождь любила.

— Сколько она прожила? Я-то своих уже не застал, ни одну, ни другую.

— Семьдесят девять. Бывало, дождь идёт, а она у окна стоит и шепчет: в такую красоту и умирать не жалко.

— Мудрые слова. Если уж выбирать себе смерть, так чтобы всё кругом было красиво. Чтобы последний раз наглядеться и… нырнуть.

Они взглянули друг на друга и отвернулись. Становилось прохладно. Один засунул кулаки глубоко в карманы и поднял плечи, другой скрестил руки и потирал ладонями повыше локтей. С козырька над ними лило, в соседнем окне задёрнули полупрозрачную штору и зажгли люстру. Были видны кухонные шкафчики с хрустальными бокалами за стеклом, вафельное полотенце, деловито-спокойные женские движения, облечённые в плюшевый халат. Дело шло к ужину.

— И я тоже.

— Что?

— Подумываю.

— О чём подумываешь?

— О смерти. Что хорошо бы вот так умереть.

— Брось. Нам ещё жить да жить. Или у тебя со здоровьем нелады?

— Нет, здоровье в порядке. И личная жизнь в порядке, семья. И не голодаю, видишь, даже брюшко наел. И трудом не изнурён…

— Погрустить захотелось? Или пофилософствовать? Понимаю. Со всеми случается. Хотя может и не со всеми, а только с теми, у кого склонность.

Они почти синхронно похлопали по карманам, достали сигареты и долго закуривали, пряча огоньки зажигалок в сомкнутые ладони и уворачиваясь от ветра. Один прислонился к закрытой наглухо железной двери, другой присел на корточки, но от неудобства и сырости сразу встал. Дым сдувало начисто, водяная пыль душила табачные угольки, тонкая бумага коробилась под случайными каплями. Остатки чистого неба сгонялись сумрачными тучами к далёкому горизонту.

— Ты поможешь?

— Ты о чём?

— Помоги мне умереть.

— С ума сошёл. Что ты городишь!

— Как раз когда всё хорошо, надо умирать. Потом станет хуже.

— Ерунда. Может, наоборот станет ещё лучше? А в могилу никогда не поздно.

— Сам подумай. Я состарюсь, буду дряхлый, полунищий, буду хоронить друзей и родных одного за другим, буду болеть. Не хочу.

— Согласен, что-то в этом есть. Согласен. Я бы даже и помог тебе. Но мне что потом делать? В тюрьму садиться? Жизнь себе портить ради тебя?

Сильный порыв ветра изогнул гибкие дождевые струи, вывернул наизнанку кусты, бросил им на штанины измятые каштановые листья. Чуть поодаль раздался треск, и с верха старой берёзы полетел вниз, сминая и путая зелёные пряди, кривой разлапистый сук. Упав в траву, он качнулся и застыл, белея свежим изломом и рваной лентой бересты. Они с минуту смотрели на мёртвый сук, потом стали отряхиваться. Улица опустела, остались только ветер и вода, даже машины пропали, будто тоже пережидая бурю.