Роберт Шареноу - Берлинский боксерский клуб [litres]

– Мне сказали, сначала деньги.

Рука ненадолго исчезла, а потом появилась – с деньгами.

– Держи.

Я быстро пересчитал бумажки и отдал посылку.

– Иди.

Дверь с грохотом захлопнулась. Я спрятал деньги в потайной кармашек, который мама пришила мне к изнанке брюк, спустился по лестнице и снова очутился на оживленной Фридрих-штрассе. Люди торопились мимо по своим делам, кто-то глазел на витрины, кто-то закусывал за выставленными на тротуар столиками кафе «Кранцлер». При виде супружеской пары, заказавшей на двоих целый «Линцский» торт, у меня громко заурчало в животе. Ничего похожего я не ел уже, наверное, больше года. Родители любили встречаться с друзьями в кофейнях и кондитерских. Но это было давно, а сейчас я даже не мог вспомнить, когда последний раз ел в каком-нибудь заведении в городе.

Не без труда отогнав мысли о вкусной еде, я потащился обратно в галерею, по пути заглядывая от скуки в витрины магазинов и ресторанов. Но у одной витрины мою скуку как рукой сняло: по ту ее сторону, за стойкой кафе-мороженого сидела Грета Хаузер, а рядом с ней – незнакомый мне парень. Перед ними стояло по большой вазе мороженого со взбитыми сливками.

Парень – высокий темно-русый красавец, – судя по тому, какой дорогой шерстяной костюм был на нем надет, происходил из очень состоятельной семьи. Грета показалась мне даже более красивой, чем я ее помнил. Она была в простой белой блузке и юбке в сине-зеленую шотландскую клетку. Слушая спутника, Грета смеялась, длинная белокурая коса покачивалась у нее за спиной. Мне в голову ударил жар, лицо побагровело. Сколько раз она смеялась над моими шутками! Сколько раз во время поцелуя я касался ее косы!

Я нащупал в кармане подвеску в виде клевера и до боли стиснул ее в кулаке. Потом, не долго думая, вошел в кафе-мороженое, направился прямиком к стойке и замер за спиной у Греты.

– Вы что-то хотели? – поинтересовался ее спутник.

Грета, увидев меня, смертельно побледнела.

– Карл?

Я смотрел на нее, не в силах шевельнуться или открыть рот, и от беспомощной злости крепко сжимал кулаки. Парень встал и оказался лицом к лицу со мной.

– Что все это значит? Ты его знаешь?

Я по-прежнему молча смотрел на Грету. Она была готова заплакать, выглядела растерянно и испуганно.

Я протянул руку и разжал кулак над ее мороженым. Из него прямо на пирамидку из взбитых сливок выпала подвеска-клевер.

Грета опустила голову и вперилась взглядом в свои коленки.

– Эй, ты чего творишь? – воскликнул парень и толкнул меня ладонью в грудь.

Я схватил его за запястье и сжал так сильно, что еще немного, и раздался бы хруст костей.

– Не трогай меня, – сказал я тихо, но решительно.

Парень попытался высвободить руку, но я не спешил ее отпускать. Когда я все-таки ослабил хватку, он отшатнулся назад и смахнул со стойки вазу с мороженым. Она с громким звоном разбилась на полу, посетители стали оборачиваться на шум и наблюдать за нашей воинственной возней.

– Да кто ты вообще такой? – с вызовом спросил парень, держась за помятое запястье.

– Спроси у нее.

Я задержал взгляд на Грете в надежде, что она все-таки посмотрит на меня. Но она так и сидела, опустив голову.

Тогда я развернулся и вышел из кафе. На улице я побежал, но ноги слушались плохо. При каждом шаге тротуар уплывал у меня из-под ног, будто все, на что я мог опереться в мире, в буквальном смысле рушилось и рассыпалось в прах.

Прошло уже несколько месяцев после дисквалификации на юношеском первенстве, а я так и не вернулся в Берлинский боксерский клуб. Все это время у меня не было никаких известий ни от Воржика, ни от Неблиха. В свое время я постеснялся им рассказать, что мы переехали жить в галерею, так что теперь, даже если бы захотели, они не могли меня разыскать. Упражняться я продолжал, скорее, по привычке. Одна только глухая, безысходная злость еще заставляла меня выкладываться и прилагать усилия.

Маме с отцом не было до меня абсолютно никакого дела, и от этого я еще тяжелее переживал свои злость и тоску. Родители вообще не заметили, что весь мой мир разлетелся вдребезги. Раньше мы много разговаривали и спорили за семейным столом, а теперь за едой всё больше молчали и обменивались лишь короткими, незначительными фразами. Разительнее всего была перемена, произошедшая с отцом. Он всегда любил поговорить, порассуждать об искусстве и философии, рассказать о новейших течениях мысли. А в последнее время стал злым и угрюмым, вроде меня.