Роберт Шареноу - Берлинский боксерский клуб [litres]

– А при чем тут вообще…

– Это правда, герр Штерн? – перебил его мужчина с бакенбардами.

Все теперь смотрели на меня. Франц, Юлиус и остальные члены «Волчьей стаи» подошли вплотную к рингу, зрители на трибунах недоуменно перешептывались, гадая, в чем причина заминки.

Хотя и не сразу, но я кивнул. Взгляд мужчины сразу посуровел. Он пролез под канатами и, стоя на ринге, обратился к присутствующим:

– Мне стало известно, что Карл Штерн – еврей. – Зрители в ответ затопали и заулюлюкали. Мужчина продолжил: – Правила нашей спортивной ассоциации предписывают неукоснительно исполнять законодательство Рейха. Мы не можем допустить, чтобы в нашем первенстве участвовали представители неполноценной расы. Поэтому я дисквалифицирую герра Штерна.

Толпа восторженно взревела, с трибун понеслись выкрики:

– Пошел вон, грязный ублюдок!

– Прибейте этого жида!

– Выродок поганый!

Члены «Волчьей стаи» начали скандировать:

– Jude, Jude, Jude [45] Жид, жид, жид (нем.). .

Скоро к ним присоединился весь зал, а еще немного спустя на ринг полетели смятые бумажные стаканы, банановая кожура и огрызки яблок. Герц тем временем тихо сидел в своем углу, уронив голову на грудь. Из моего угла Неблих знаками показывал мне быстрее убираться с ринга. Рядом с ним неподвижно, с абсолютно белым лицом стоял Воржик. Вид у него был такой, будто ему в спину воткнули нож.

Я живо нырнул под канаты и под градом мусора, плевков и ругательств бегом бросился в раздевалку. Неблих за мной не успел: ему в проходе между трибунами преградили путь разъяренные болельщики. В раздевалке я схватил сумку и побежал к выходу из спортивного центра, старательно уворачиваясь от ударов и пинков.

Выскочив на улицу, я сломя голову понесся по тротуару. Назад я не оглядывался, и поэтому не знаю, пытался ли кто-нибудь меня догнать. Километра три, не меньше, я бежал в полную силу. Потом у меня заныли колени и пришлось снизить темп. В парке, где мы встречались с Гретой Хаузер, я остановился перевести дух.

Я стоял, упершись руками в колени, и старался восстановить дыхание, когда меня вдруг пронзило ощущение конца. Случившееся там, на ринге, в один момент свело на нет три года тренировок, режима, одержимости боксом. Поставило крест на мечте о чемпионстве. Но самое страшное – я понял, что никогда больше не переступлю порог Берлинского боксерского клуба. За то, что он имел какие-то дела со мной, евреем, Воржика могли обвинить в нелояльности властям. Впрочем, судя по выражению его лица там, в спортивном центре, теперь Воржик и сам бы не пустил меня в зал. И вообще вдруг окажется, что он на самом деле большая шишка у нацистов. Бокс был моим единственным прибежищем в жизни, и у меня просто в голове не укладывалось, как теперь жить без него.

Пошарив в спортивной сумке, я нашел резиновый мячик, который Макс подарил мне в самом начале наших занятий. Я принялся изо всех мять его в руке, а когда заболели пальцы и побледнела кисть, с размаху зашвырнул его куда подальше. Он один раз отскочил от земли, а потом укатился по траве под дальние деревья. И только в тот миг, когда мячик скрылся из виду, я сообразил, что забыл в раздевалке спортивного центра свой новый халат.

На следующий день я проспал допоздна и впервые за три года пропустил утреннюю тренировку. Я спал бы еще, но меня растолкал отец – он хотел, чтобы я отнес посылку новому клиенту, жившему над кафе «Кранцлер» на углу Фридрих-штрассе и Унтер-ден-Линден. Я с огромным трудом заставил себя вылезти из постели, нехотя оделся и отправился по названному отцом адресу.

На Фридрих-штрассе кипела жизнь, толпы людей спешили на работу, посетители наполненных до отказа кафе завтракали и пили утренний кофе. Новый клиент жил на четвертом этаже высокого, десятиэтажного дома без лифта. На лестнице было темно, старые деревянные ступени громко скрипели под ногами. На одной из площадок мне пришлось вжаться в стену, чтобы пропустить спускавшуюся вниз полную пожилую женщину в синем платке на седой голове. Она, как мне показалось, взглянула на меня с любопытством, и я низко опустил голову, чтобы ей труднее было рассмотреть лицо. Когда на четвертом этаже я постучал в дверь, из-за нее мне ответил мужской голос:

– Кто там?

– Посылка.

– Кто-кто?

– Я принес посылку. Печатные…

Дверь приоткрылась, в образовавшуюся щель высунулась рука.

– Давай сюда.

Я попытался заглянуть в квартиру, но в темноте там ничего не было видно.