Роберт Шареноу - Берлинский боксерский клуб [litres]

– Они больше нашего напугались. Сказали только, чтобы мы бежали быстрее и берегли головы.

– Это ужасно, Кроха.

– Что «ужасно»? Да ты вообще не знаешь, каково это – когда всем сразу видно, что ты еврей.

– Мне тоже непросто приходится.

– Ты – другое дело. Тебя от немца не отличишь. А у меня нос, волосы, кожа – все еврейское!

– Ладно, детка, не все так плохо. Давай лучше я почитаю тебе про Кроху и Воробья. Ты же любишь. «Сдается мне, нас ждут приключения…» – начал я с надеждой, что она подхватит боевой клич.

– Тебе самому эти Кроха и Воробей еще не надоели? Это же для малышей. А мне, Карл, уже одиннадцать. Я уже, чтобы ты знал, не малыш. Но почему-то никто из вас этого не замечает.

Она была совершенно права. За последние несколько месяцев Хильди из маленького ребенка незаметно превратилась в почти что подростка. Щеки у нее опали, ноги и руки стали длинными и худыми, как у меня. Еще немного, и в ее детском облике начнут проступать женские черты.

– Я замечаю, – соврал я, сел рядом и тронул ее за плечо.

Она раздраженно отдернулась.

– Не ври. Ты ничего не замечаешь, кроме себя самого и своего дурацкого бокса.

– Это неправда…

– Помнишь, что за день был вчера?

– Вчера была среда. Какое отношение это имеет…

– Вчера был мой день рожденья.

У меня сжалось сердце. Как же мы могли забыть? Меня разобрала злость на себя самого и еще сильнее – на родителей. Так нельзя. Она же ребенок.

– Ой, Кроха, прости.

– Ничего, ничего.

– Давай устроим праздник…

– Не нужны мне ваши дурацкие праздники.

– Но Хильди…

– Мне вообще ничего не нужно. Только побыть в одиночестве. А здесь это невозможно.

– Если хочешь, можешь спуститься в подвал. Там ты будешь одна.

– Я не хочу в подвал, не хочу в идиотский закуток из простыней. Хочу жить в нашей старой квартире. И чтобы всё снова стало как раньше.

Она заплакала.

– Хильди, перестань, все в порядке…

Она вскочила с кровати.

– Ничего не в порядке. Карл! Я это отлично понимаю. И ты тоже понимаешь. И мама, и папа. Все это понимают.

Она бросилась прочь из комнаты и дальше, к входной двери.

– Хильди, постой! – крикнул я и побежал за ней.

Но было поздно: когда я выскочил на улицу, ее уже и след простыл.

Я вернулся в комнату Хильди. На столике у кровати, как и раньше, сидел Герр Морковка, но почти все остальные игрушки и детские штучки, наполнявшие ее прежнюю комнату, куда-то подевались. В этой комнате вообще было мало вещей, по которым можно было судить о ее обитателе. Я сел на кровать и, понимая, что делать этого, в общем-то, не стоит, раскрыл дневник. Его заполняли короткие стихотворения и мысли о жизни нашей семьи. Все вместе они складывались в рассказ о грусти и одиночестве, которые все сильнее одолевали Хильди. Одной из последних записей было стихотворение:

Я закрыл дневник и бережно положил его обратно на кровать. До сих пор я даже приблизительно не догадывался, с какой непроходящей болью живет Хильди, как отвратительна самой себе она бывает. А еще меня поразило, какие зрелые и выразительные вещи она сочиняет. Сразу понятно, что пишет не маленький ребенок, а юный, по-настоящему талантливый автор. Кроху с Воробьем она, без всякого сомнения, давно переросла. В тот раз я впервые заметил, что с ее книжных полок куда-то подевалась коллекция комиксов с приключениями любимых героев. Но не могла же она в самом деле взять и выбросить их. Я проверил все ящики комода – там комиксов тоже не было. Только заглянув под кровать, я обнаружил их спрятанными под старыми свитерами и облегченно вздохнул: значит, в нынешней Хильди все-таки остается что-то от той, прежней маленькой девочки.

Я уложил свитера обратно на комиксы, подобрал с пола ее шерстяное пальто и отнес на нашу импровизированную кухню. Я долго тер его щеткой, которую то и дело споласкивал в ведре с водой. Яйца отчищались плохо, потому что часть жижи успела глубоко впитаться в шерстяную ткань и там, в ее толще, засохнуть. Управившись, как мог, я отнес пальто в комнату Хильди и положил на кровать.