Роберт Шареноу - Берлинский боксерский клуб [litres]

– С удовольствием, – сказал я и снова взял книгу.

– Но только, по-моему, читать ее – только зря время тратить, – сказал Йохан. – Я думал, она про стратегию и тактику боя, а оказалось, там одна нацистская пропаганда. Вот если бы рефери позволил ею противника огреть – тогда бы от нее хоть какой-то толк был.

Йохан хохотнул собственной шутке, закончил переодеваться и пошел в зал. Мне, с одной стороны, приятно было узнать, что Йохан все-таки не подался в нацисты. С другой, книжка навеяла новые неприятные мысли о Максе. Я взял ее домой и за ночь прочел от корки до корки. С каждой перевернутой страницей во мне крепла злость – и решимость когда-нибудь своим примером доказать, что еврей запросто может стать чемпионом Германии по боксу.

Знаменитость национального масштаба, Макс был повсюду нарасхват, поэтому времени на тренировки в Берлинском боксерском клубе у него не оставалось. Я очень давно его не видел и даже начал подозревать, что с нашей первой встречи он успел сильно измениться. Что, если, окруженный вниманием Гитлера и Геббельса, Макс превратился в стопроцентного нациста? Или же он все-таки остался тем прежним Максом, который дружил с моим отцом? Максом, который позировал запрещенным художникам-авангардистам. У которого был импресарио-еврей. Который когда-то сказал, что на ринге все равны независимо от национальности и цвета кожи.

Каким же был Макс на самом деле? Я со страхом думал о том, что будет, когда он снова появится в клубе. Вдруг он откажется тренировать меня, потому что ему известно, что я еврей? Публично разоблачит и заставит покинуть клуб? Или, может быть, мы больше никогда его в клубе не увидим, потому что и клуб, и мы все для него – давно пройденный этап.

Тем летом в Берлине прошли Олимпийские игры. За несколько недель до их начала власти постарались ликвидировать все видимые признаки государственного антисемитизма. Случаев насилия в отношении евреев стало меньше, вместо антисемитских пропагандистских плакатов по городу развесили рекламу грядущей Олимпиады. С дверей ресторанов и гостиниц исчезли таблички «Евреям вход запрещен». В результате иностранным журналистам, которые съехались в Берлин освещать игры, практически не попадалось на глаза свидетельств того, что на самом деле происходит в стране.

В газетах тем временем по-прежнему изо дня в день появлялись фотографии Макса в компании привечавших его высокопоставленных национал-социалистов. В моем представлении все это выглядело так, будто Макс и город Берлин движутся в двух прямо противоположных направлениях: немецкая столица стыдливо скрывала все, что могло уличить ее в расизме и антисемитизме, тогда как Макс уже открыто демонстрировал свои нацистские симпатии.

Во время Олимпиады на спортивных страницах берлинских газет Макса потеснили герои немецкой сборной: гимнасты Альфред Шварцман и Конрад Фрей, завоевавшие по три золотые медали каждый, и легкоатлет Лутц Лонг. Лонг завоевал серебряную медаль в прыжках в длину, но больше всего прославился тем, что помог своему сопернику Джесси Оуэнсу, негру из штата Алабама. Когда Оуэнсу из-за заступа не засчитали две первые попытки, Лонг посоветовал американцу начинать разбег на шаг дальше от прыжковой ямы. Тот последовал совету и выиграл золото.

Гитлер рассчитывал, что олимпийские соревнования – так же как бой между Шмелингом и Луисом – подтвердят превосходство арийской расы. Но расчеты фюрера не оправдались. Джесси Оуэнс стал четырехкратным чемпионом берлинских Игр, победив в прыжке в длину, в беге на 100 и на 200 метров и в эстафете 4 по 100 метров. Гитлер, лично поздравлявший всех победителей, Оуэнса поздравлять отказался и покинул стадион до начала церемонии награждения. И тем не менее немецким спортивным журналистам пришлось восторгаться достижениями негра, Оуэнса повсюду встречали как знаменитость, болельщики не давали ему прохода, требовали автографы и пытались с ним сфотографироваться.

За день для окончания Олимпиады к нам в галерею доставили толстый конверт. Он был адресован моему отцу, отправителем значился Макс. Что было в конверте, оставалось только гадать. Сгорая от нетерпения, я дождался, пока отец его вскроет, – там оказались два билета на Олимпийские игры и короткая записка:

«Дорогой Зиг, – прочел отец вслух. – Я подумал, отчего бы вам с Карлом не посмотреть соревнования последнего дня, а потом – церемонию закрытия. Места хорошие, поболейте с них за Германию. С наилучшими пожеланиями, Макс».