Ринат Валиуллин - Безумие [litres]

Я проснулась от звонка. «Наконец-то выспалась, можно полежать ещё полчасика». Через полчаса новый звонок. В этот раз проснулась разбитой: «Бедный Артур, ты попал».

– Что с тобой? Я понимаю, что надо вставать, а у тебя нет настроения.

– Да, я решила позаимствовать у тебя.

– Нет, это называется испортить, зачем?

– Была на то причина!

– Какая?!

– Я не выспалась.

– Мне не надо было звонить.

– Не звони мне больше никогда.

– Я понял.

– Что ты понял?

– Позвоню позже.

«Люблю ли я его? Я до сих пор не знаю, но точно могу сказать, что любовь эта не была идеальной, то есть той, когда не возникает претензий к чему бы то ни было, особенно к тому, чего действительно не было. Мне нравилось, когда войска его чувств окружали мою независимость и быстро брали в плен. Когда он словно дикий зверь гонит, пока не настигнет и не возьмёт её, изголодавшуюся волчицу, парализовав разум, лишив его других желаний, затуманив воображение долгим протяжным стоном. И волчица сдастся, отбрасив душу подальше, отпихивая её поступательными движениями снова и снова, лишь бы неприкаянная не видела, на что способно алчное бесстыдное тело. Мне нравилось, когда он обнимал меня, когда входил в меня, чтобы взять и оставить там на ночь частицу своего эго, забрызгав там мужеством все обои. И потом, уже вернувшись в себя, я засыпала, кутаясь в одно сплошное удовольствие, а он превращался в волчонка, который слепо тыкался в мои сиськи в поисках парного молочного тепла. Шила стояла в коридоре, всматриваясь в себя. Зеркало пялилось на её ноги. «Нет. Она никогда не была целеустремлённой настолько, чтобы променять семейный очаг на карьеру, что-то должно было вечерами греть её красивые ноги».

«Какие комбинации ни строй, какие ни надевай, так или иначе семья всегда подводила к эндшпилю», – вспомнил Артур пророчества Марса. И лучше всего это можно было понять утром. Никто уже не помнил, из-за чего они наорали друг на друга, послали куда подальше, где-то не за горами затаилось прощение. Великое розовое, как рассвет, прощение. «Доброе утро, добрая суббота, злая я», – вырвала Шила из гардероба пальто, обнаружила там вчера отлетевшую пуговицу, стремительно рванулась в спальню, открыла комод и, достав оттуда шкатулку с нитками и иголками, уронила себя на кровать, накинула на колени пальто и села пришивать пуговицу. Нитка долго не лезла в металлическую петлю иглы.

На подоконнике я нахожу ручку и рекламную газету, черчу что-то невнятное на её полях, звёздочка, тщательно обвожу её, будто она заглавная, дальше круг, квадрат, треугольник. Слово из четырёх букв можно было бы нарисовать и попроще, уронить вперёд, например, букву «З». Но у нас с Шилой она не простая, а иногда даже самая настоящая. Жопа на улице, внутри тоже не лучше. Я тороплюсь захлопнуть все двери и окна, когда дождь уже начинает барабанить в крышу. Это слова её сыплются словно гильзы от строчащего пулемёта губ. Её крышу давно снесло, она хочет, чтобы снесло и мою, чтобы мы стали похожи, чтобы я тоже, как и она, выпустил пар, чтобы нам было легче друг друга после простить. Чтобы я подумал: «Ей не хватает», и она то же самое про меня: «Крышу снесло, теперь ему не хватает».

«Диспетчер: Борт четыре семёрки. Вы на какой высоте?

– Девять тысяч шестьсот.

– Перед вами грозовой фронт.

– Вижу. Куда он движется?

– К вам в гости.

– Скажите, что нас нет дома.

– Давайте, попробуем его обмануть.

– Как его лучше обойти?

– Сверху. Наберите десять тысяч пятьсот.

– Вас понял. Спасибо».

Слышу я далёкий голос своей работы и мысленно набираю высоту, продолжая смотреть в окно. Там всё стихает, будто снял наушники после рейса, когда шасси замерли на асфальте, а двигатели перестали петь. Самолёт замер. Тишина, слышно даже, как Шила перегрызла нить. Иглотерапия всегда благотворно влияла на неё. Успокаивала. Буря напортачила и скрылась.

Гроза снаружи только что прошла, гроза внутри тоже. Свинцовые тучи, словно тампоны, впитавшие океаны, брошены на край горизонта. Вдали всё ещё сверкали разряды высокого напряжения. Мгла не имела ни конца, ни края, она не вмещалась в рамки окна, ограничиваясь только широтою взгляда. Я был с периферии, у меня лучше развито периферическое зрение, я замечал мелочи, но не видел главного. Вот и сейчас, отвернувшись от окна, я смотрел на неё и не мог понять: В чём же фокус? Почему я ею так околдован? Даже когда язык её колок. Иголка её недовольства шьёт мне мокрое (об убийстве её счастья), которое никогда не будет раскрыто, и она и я это знаем: