Ринат Валиуллин - Безумие [litres]

«Ум его играл и пытался цинично шутить, стараясь загнать весь наш огромный мир в один цинковый гроб, но я не поддавался, тем более что ящик шутит циничней. Я не хотел поддерживать ни того, ни другого. Ящики априори грустны, я знаю, куда направляется процессия с такими вещами, я не хочу хоронить чувства людей, как бы они ни провинились. В итоге, можно было самому оказаться в этом оцинкованном скафандре, отрезанным от людей, болтающихся на шланге иллюзий. В знак протеста я сейчас съем ещё одну плюшку, Марс. Пусть мне будет плохо».

Я молчал. Марс не унимался, пытаясь отвлечь меня от партии. Ему очень хотелось выиграть. Ходы его были не обдуманны и поспешны:

– Ты слышал, что нашу компанию поглощает «Атмосфера»?

– Как? Значит, не будет больше нашей «Nordik airlines»? – сделал я вид, что информация была для меня новой. – Шах.

– Монополия на небо, – улыбнулся он. – Не жалко тебе свою королеву?

– Ферзя.

– Это для тебя ферзь, а для меня королева.

– Жертвую ради общей победы.

– Я бы не стал, – взял он мою королеву.

– Да какая тебе разница, за какую компанию летать, Марс? Главное – летать, я это понял, как только меня вернули на Землю.

– Разницы нет, но она есть. Она мешает мне есть, пить, любить.

«А мне мешает шашлык, который был до плюшек», – улыбнулся я про себя. – Меняй образ жизни.

– Меня устраивает.

– А вот меня нет. Ещё шах, – пришпорил я своего коня. – Ещё пару ходов – и конец.

– Да? Неужели ты рассчитываешь победить без королевы?

– Почему нет?

– Просто она тебя устраивает, как и твой образ жизни. Ты сам сказал.

– Шила меня очень даже устраивает, – понял я, к чему клонит Марс. – Что касается образа жизни, может, ты знаешь, как поменять его?

– Поэтапно: сначала меняешь образ, а жизнь сама изменится.

Я смотрел на Марс, именно на Марс, а не на Марса. Его абсолютно преКрасная лысая голова сверкала чувством юмора. Планета, а не голова.

– Образ у меня один, точнее одна. На неё и молюсь.

– У тебя климакс что ли начался? – пьяно заржал Марс.

– Я вижу, что Шиле как будто всё время чего-то недостаёт. Вся проблема в том, что я не знаю, как сделать её счастливой.

«Я бы тебе сказал, дружище, я бы тебе одолжил, дружище, кабы можно было этим поделиться», – держал в руках пешку Марс, не зная, куда её отправить.

– А ты спи с ней чаще. А счастье придёт, вот увидишь. Тебе надо поменять своё отношение к предмету любви. Ты говоришь, что она – твой образ. Сделай рокировку.

– В смысле?

– Женщина мыслит образами, создай его, будет молиться и на тебя. – Язык Марса был пьян, но мысли, как ни странно, трезвы. – Не ты на неё должен молиться, а она на тебя. Предлагаю дружбу, то есть ничью, – оставил пешку без приказов Марс и протянул мне руку.

– Ты шутишь? У меня позиция лучше.

– У меня ферзь, – взял он белую королеву. – Мне кажется, я легко смогу всё свести к ничьей.

«Да, Марс и Венера. Похоже, они знают, что такое счастье. У них получилась отличная пара: он был богат, она воображением».

– Ладно, подумай. После доиграем. Не будь в моём окружении столько пешек, я бы давно уже создал новую партию, – подытожил Марс.

– И не смотри на меня такими восторженными глазами. Люди по определению не могут быть лучше тебя, определение это настолько глубоко сидит в подкорке, что чем больше они говорят о своих успехах, тем сильнее в этом убеждаешься. А что касается нашей с Шилой партии, то она, как и у всех счастливых семей, идёт к своему эндшпилю, – поднял он доску вместе с оставшимися на ней фигурами и поставил на самый верх серванта.

– К эндшпилю?

– Ну, ты понимаешь, о чём я? Эндшпиль семейной жизни, фигуры расставлены: жена на кухне, сын за компом, муж на диване, кошка в ногах.

В телевизоре уже насильно кормили гусей, чтобы у них вместо печени выросла фуа-гра. По желобу им заталкивали в горло кукурузную муку. Я посмотрел на четверть плюшки, что лежала передо мной. «Будь их воля, они бы добавили ещё в пищу железа, чтобы печень сразу же консервировалась по банкам».

– Можно представить, что у этих гусей в печёнках, – улыбался Марс, жадно откусывая выпечку и неряшливо запивая её горячим чаем.

– Как и у всех – люди, – взял я четвертинку и положил обратно в посудину к остальным румяным и манящим и стал по нажитой за годы шахматной школы привычке прокручивать в уме концовку отложенной партии.

Утро было похоже на роды. Они прошли успешно: минут через тридцать после звонка будильника мне удалось прийти в этот мир новым человеком.