Ринат Валиуллин - Безумие [litres]

«Зачем мне дети, я сам ребёнок», – улыбался Яков Шиле. – «Мне с мамой хорошо». – «А я вот свою давно не видела, надо бы навестить», – подумала она про себя… и про свою мать. – «Тебе уже скоро 35, а ты всё с мамой. Женился бы, чего ты тянешь». – «Ещё не созрел, да и с женщинами, как с садиками, встречался с одной целых полгода, а она мне так и не дала». Тельма засмеялась: «Я даже знаю, что рассказывает она, та женщина: “Встречалась с одним, а он даже не смог меня поиметь ни разу”». – «Не смейся, это было не главное». – «А что главное?» – «Главное, чтобы мы были одной веры, я хочу сказать – верили в одну цель». – «Давай только сегодня без Торы». – «Хорошо, тогда скажи мне, что является главным в знакомстве для женщины?» – «Для неё главное – вовремя и со вкусом перекинуть ногу, когда она сидит перед тобой».

«Опять ты о своём, и это всё?» – снова достал пачку сигарет Марс, словно магазин боеприпасов, где ещё оставались патроны. – «Неужели тебе тоже нужна пресловутая уверенность в завтрашнем дне?» – предложил Тельме. Та взяла. – «Чем короче юбка, тем она уверенней», – затянулась Тельма, когда я поднёс огонь к её сигаретке.

«Как это у тебя так ловко получается?» – улыбнулся Яков. – «Так же, как и перекинуть ногу на ногу», – сделала рокировку ногами Шила, поменяв опорную, затянулась и манерно выпустила дым вверх. – «Краткость – сестра таланта», – затушил о пепельницу на подоконнике свой окурок Яков. – «Именно. Но мне не нужна сестра таланта, с талантливыми сложно. На самом деле, я жду того момента, когда начнут говорить, что мать живёт со мной, а не я с ней».

День вытянулся, словно школьник за лето. Марс разбавил кровь стаканом чая. Душа словно вернулась только что на Родину, перелетев обратно Атлантику. Она уже хотела обратно в гнездо, она уже искала себе подобную родную, и этот поиск был бы проще, не включись в него любовь к прекрасным формам. «Недаром в детстве таскали нас по обнажённым богиням. Они, как правило, принадлежат другим, в природе всё поделено, кто-то отдыхает умом, кто-то телом, не обязательно своим, кто дома, кто у моря, кому приятная душа, кому не менее приятная натура. Все художники, пока её, богиню, в воображении рисуют, но на деле хотели бы натуралистами», – усмехнулся Марс, вспомнив журнал «Юный натуралист», который ему в школьные годы выписывали родители. Самолёт заходил на посадку в Мюнхене.

Командир (К): Сколько нам осталось до аэропорта в минутах?

Диспетчер (Д): Чем быстрее будете лететь, тем быстрее будете здесь.

К: Каков наш порядок следования?

Определяя порядок, я не расслышал ваш позывной, и, пока я буду выяснять его, вы будете последним, безусловно.

К: Вот спасибо, и так на футбол опаздываю.

Д: А кто играет?

К: Наши с вашими.

Д: Ваши забили 15 минут назад.

К: Теперь понимаю, почему меня последним поставили.

Диспетчер засмеялся.

К: Значит, мне заходить на посадку по большому?

Д: D315, разрешаю по малому, 200. Нашёл для вас зазор.

К: Да, я уже настроился. Разрешите сходить по большому?

Д: Нет, идите по малому.

К: Я уже ходил по малому, можно теперь по большому?

Д: D315!!! Только по малому!!! Запрещаю по большому! Повторите, как поняли!

К: 348 понял, ещё раз по малому… – снял наушники и громко рассмеялся Марс.

Город снова ушёл в купюру в 50 рублей, он в синеве тумана. Смотрю на биржу, как на полтинник, что-то здесь не так. Инфляция, биржи нет давно, как и денег в казне, пропито все, разграблено, там военный музей, тематика старых побед очень выгодна на фоне того, что полтинник приравнивается к бутылке пива. Безумие – любить эту страну, но я люблю, так, как она меня никогда не сможет.

Я канаю каналом дальше, к анналам, к зданию, откуда начался город через тёмный вонючий проход со сточной канавой, сухие окна офисов и контор. Стоило солнцу взять отгул, как всё выкрашено Достоевским, что ни шаг, то преступление, преступление черты в виде самого себя, за которой следует неминуемое наказание. Рядом с Канавкой оттенки Карамзина. Бедная, бедная Лиза. Спас бы я её? Приспичь ей тонуть сегодня. Вода холодная ухмыляется моему благородству. Не знаю. Если бы смог перебороть в себе чувство такта. Его во мне слишком. Здесь не видь, там промолчи, где-то будь, где-то – мягким, развивай свою гибкость. Отсюда и перегибы.

Навстречу женщина, с корзиной, будто там выстиранное в канавке бельё. Глаза её, как опустевшие окна отеля, из которых душа уже съехала, и теперь там надо сделать уборку и закрыть – вдруг вернётся или кто-то другой захочет снять номер. В корзине грибы. «Откуда здесь подосиновики? С осинами в городе было туго. Хотя у Бродского росла под окном, а жил он в центре». Я представил, как он выходил по утрам собрать урожай, для той, которую любил сильно. В архиве моём опять всплыло утро и жена со своей любовью к поэзии. «Не выходи из города».