– Они же не настаивают; сказали, что есть вероятность.
Старики еще долго обсуждали бы недавний визит в деревню членов экологической комиссии, но их внимание привлекла Эльза, появившаяся в это время на площади. Вся в черном, молодая женщина с кувшином на плече, поздоровавшись, прошла мимо и направилась к роднику.
– Жалко девчонку, восемь лет уж прошло, как надела черное платье, а замужем-то всего три дня была.
– Как проклятая: ни мужа, ни детей. И что это за женщина без золотых колец и украшений?
– Это женщина, вышедшая замуж по любви, – веско возразил старикам Гела, – кольца, браслеты и сережки нужны тем, кого бог лишил чувства любви, для них это своеобразная компенсация. А влюбленной женщине драгоценности ни к чему, любовь и есть для нее самое дорогое украшение.
– Женщины с тобой не согласились бы, Гела, – хихикнул кто-то.
– Потому многие из них и живут все в драгоценностях, но без любви, а женщина без любви что чаша без вина. Ты эту чашу хоть бриллиантами облепи, внутри – то она пустая. Так что пусть это они ей завидуют.
– Доброе утро, соседи, – поздоровался Гоги. Он только что подошел и, сев на краю лавки, печально вздохнул.
– Доброе утро, Гоги, вид у тебя какой-то невеселый, стряслось что?
– Ночью я спал в поле, видать, горло простудил.
– Ты же не зверь, чтобы в поле спать под открытым небом, – заметил Коба, пальцами левой руки гладивший лежащий на коленях топор.
– С некоторых пор я, действительно, живу там как дикий зверь. Дело в том, что я влюбился.
– В кого же, позволь спросить?
Сходка в ожидании услышать очередную забавную историю умолкла и вся превратилась в слух.
– В виноградную лозу.
– А кто ж ее не любит, виноградную лозу? – Коба, весело ухмыляясь, переглянулся с соседями.
– Нет, вы ничего не поняли. Я влюбился в нее как мужчина в женщину. Да она и есть женщина, только вы этого не замечаете, а главное, не умеете почувствовать. У нее тонкий, изящный стан, а как она извивается, как расцветает при виде меня. Но это еще не все. Благодаря моей любви я обрел некий дар: не удивляйтесь, но я стал чувствовать их иначе. Оказывается, они, растения, такие же живые существа, как и мы, люди; они все видят и чувствуют.
– И что же они сейчас чувствуют, чего хотят? – спросил Коба и бросил беглый взгляд на теснящиеся вдоль изгороди деревья.
– У тебя в руках топор, и они опасаются что пришел рубить их на дрова, то молодое деревцо, что рядом с тобой растет, просит, чтоб ты срубил старую вишню. Ведь она свой век давно отжила и вскоре все равно умрет. Вся она корявая, и своим убогим видом только позорит их молодое племя и мешает всем. А само же юное деревцо еще только растет, пока ничего в этой жизни толком не успело увидеть, и ему еще жить и жить.
– И что же старая вишня на это возражает?
Гоги некоторое время молча прислушивался к шелесту листьев и хрусту сухих ветвей.
– Огрызается, кричит, что все это ложь и обман.
– Что…, что ложь и обман? – взволнованно переспрашивают молодые деревья.
– То, что вы называете жизнью, и смерть придумана для того, чтобы об этом помнили. Вы, молодые и неразумные, живете так, словно никогда не умрете, и умираете так, словно никогда не жили. – Вот о чем говорит старая вишня.
То, о чем поведал Гоги, было не только неожиданно и необычно, но и звучало настолько убедительно, что все невольно заслушались.
– Я, действительно, собирался срубить эту вишню, Тамро попросила, – отозвался Коба.
– Она уже три года не плодоносит, даже листья все сбросила. Какой с нее толк – разве что на дрова сгодится, да и вид перед двором портит, вся такая корявая и сухая; вот я и попросила Кобу срубить ее, – вмешалась в разговор сидящая рядом морщинистая старуха, которая, ловко орудуя спицами, вязала из шерсти теплый свитер.
– Бабушка Тамро, не надо ее убивать, ей ведь тоже жить хочется.
Та не знала, что и ответить, и с открытым от изумления ртом смотрела на Гоги.
Первым от минутного замешательства оправился Коба, он поднялся с лавки и и с презрением сплюнул:
– Тьфу ты, черт, придурок блаженный. А вы что уши развесили, деревья разговаривают – еще чего!
Сходка и впрямь очнулась, послышались негромкие смешки, но видно было, что теснившиеся на лавке старики больше для виду приободряют друг друга.
– Коба, а может, и впрямь не надо ее рубить, кто его знает?
– Вот тебе топор, там твоя вишня, делай с ней что хочешь, а мне некогда с вами дурака валять. Не деревня, а дурдом какой-то. – Коба положил топор на лавку и сердито зашагал прочь.
Читать дальше