Кен Фоллетт - Граница вечности

Морской шхотинец показал рукой куда-то позади нее.

— Это, должно быть, он.

Таня оглянулась и увидела подъезжающий зеленый польский «фиат». За рулем сидел Камерон. Таня подбежала к машине, и он опустил стекло. Как всегда, он обратился к ней по-русски:

— Боже мой, что вы сделали с лицом?

— У меня состоялся разговор со спецназовцем, — сказала она. — Вы знаете, что происходит?

— Арестованы почти все лидеры и активисты «Солидарности» — тысячи людей. Все телефоны молчат. На основных магистралях страны установлены заграждения.

— Но я не вижу русских!

— Все это устроили сами поляки.

— Знало ли американское правительство, что это должно было произойти? Стас сообщал об этом?

Камерон ничего не сказал.

Таня восприняла это как утвердительный ответ.

— Мог ли Рейган что-то сделать, чтобы не допустить этого?

У Камерона бездействие президента вызывало удивление и разочарование, как и у Тани.

— Я думал, что мог, — сказал он.

Таня выкрикнула пронзительным от отчаяния голосом:

— Тогда почему же не сделал?

— Не знаю, — ответил он. — Просто не знаю.

* * *

Когда Таня вернулась в Москву, в квартире матери ее ждал букет цветов от Василия. Как ему удалось разыскать розы в Москве в январе?

Цветы были единственным ярким пятном среди унылого ландшафта. Таня пережила два потрясения: Стас обманул ее, а генерал Ярузельский предал польский народ. Стас был не лучше, чем Паз Олива, и она не могла понять, в чем она ошибается. Может быть, она также ошибается в своих представлениях о коммунизме. Она всегда считала, что он нежизнеспособен. Она была школьницей в 1956 году, когда было подавлено восстание венгерского народа. Двенадцать лет спустя то же самое произошло с Пражской весной, и еще через тринадцать лет «Солидарность» ждало такое же будущее. Может быть, коммунизм и в самом деле — светлое будущее всего человечества, как в это верил до самой смерти дед Григорий? Если так, то мрачная жизнь уготована ее племяннику и племяннице, Димкиным детям — Грише и Кате.

Вскоре после Таниного возвращения домой Василий пригласил ее на ужин.

Теперь по обоюдному согласию они открыто могли быть друзьями. Он был реабилитирован. Не ослабевал успех его радиопрограммы, и он сиял звездой в Союзе писателей. Никто не знал, что он также был Иваном Кузнецовым, диссидентским автором повести «Во власти стужи» и других антисоветских книг, ставших бестселлерами на Западе. Замечательно, думала Таня, что ей и ему удавалось так долго сохранять эту тайну.

Таня собиралась уходить с работы и ехать к Василию, когда к ней подошел Петр Опоткин.

— Ты опять за свое, — промямлил он, сверля ее глазами сквозь облако дыма от торчащей во рту сигареты. — Твоей статьей о коровах недовольны на самом высоком уровне.

Таня ездила во Владимирскую область, где партийное руководство упустило из виду, что скот гибнет от голода, а корма гниют в сараях. Она написала злую статью, а Даниил выпустил ее.

— Как я понимаю, коррумпированные и ленивые хозяйственники, допустившие падеж скота, нажаловались тебе.

— Наплевать на них, — сказал Опоткин. — Я получил письмо от секретаря Центрального комитета, отвечающего за идеологию.

— Он что-то понимает в коровах?

Опоткин протянул ей лист бумаги.

— Нам нужно опубликовать опровержение.

Таня забрала его, но читать не стала.

— Почему ты так беспокоишься о людях, которые разрушают нашу страну?

— Мы не можем дискредитировать партийные кадры.

На Танином столе зазвонил телефон, и она взяла трубку.

— Таня Дворкина у телефона.

Показавшийся ей знакомым голос произнес:

— Вы писали статью о гибели коров во Владимире.

Таня вздохнула.

— Да, я уже получила нагоняй за это. А кто говорит?

— Секретарь, отвечающий за сельское хозяйство, Михаил Горбачев. Вы брали у меня интервью в 1976 году

— Я помню. — Горбачев, очевидно, собирался добавить свой упрек к тому, что она услышала от Опоткина, предположила Таня.

— Я звоню, чтобы поздравить вас с отличным анализом, — сказал Горбачев.

Таня была потрясена.

— Э… Спасибо.

— Крайне важно, чтобы мы ликвидировали подобные недостатки в наших колхозах.

— Э, товарищ секретарь, не могли бы вы сказать это моему главному редактору. Мы только что обсуждали статью, и он говорил об опровержении.

— Опровержении? Чушь какая-то. Передайте ему трубку.

С усмешкой Таня сказала Опоткину:

— Секретарь Горбачев хочет поговорить с вами.