Кен Фоллетт - Граница вечности

Как только она увидела проходившего мимо одного из помощников Джона Эрлихмана, она вскочила со стула.

— У генерального прокурора совещание, и он просил не беспокоить его, — сказала она, перехватив посетителя. Она видела его раньше. Неуклюжий, долговязый и худой белый парень, пиджак на его плечах висел как на проволочной вешалке. Она знала людей такого типа: они умны и наивны одновременно. Она изобразила на лице самую дружелюбную улыбку.

— Могу ли я чем-то помочь вам?

— Это не такой вопрос, который можно обсуждать с секретарем, — раздраженно ответил он.

Мария насторожилась, почувствовав опасность. Но она всем своим видом выказывала готовность помочь.

— Тогда хорошо, что я не секретарь, — сказала она, — Я прокурор. Зовут меня Мария Саммерс.

Он явно с трудом соединял вместе две реальности: чернокожую женщину и юриста.

— Где вы учились? — скептически спросил он.

Вероятно, он ожидал услышать от нее название какого-нибудь захудалого негритянского колледжа, поэтому испытала удовольствие, непринужденно сказав:

— На юридическом факультете Чикагского университета.

Она не могла удержаться, чтобы в свою очередь не спросить:

— А вы?

— Я не юрист, — признался он. — Я изучал русский язык и литературу в Беркли. Камерон Дьюар.

— Я слышала о вас. Вы работали у Джона Эрлихмана. Почему бы нам не поговорить у меня в кабинете?

— Я подожду генерального прокурора.

— Это по поводу вчерашней Телепередачи?

Камерон украдкой огляделся. Никто их не слушал.

— Нам нужно что-то с этим делать, — безапелляционно сказала Мария. — И Правительство не может мириться с утечками подобного рода, — продолжала она с наигранным возмущением. — Это невозможно.

Молодой человек заговорил более мягким тоном:

— Так считает и президент.

— Но что нам делать?

— Нам нужно прослушивать телефонные разговоры Джаспера Мюррея.

Мария глотнула. Отлично, у него развязался язык, подумала она, но сказала другое:

— Правильно. Нужны жесткие меры. — Журналист, признающий, что получает конфиденциальную информацию из правительственных источников, представляет опасность для национальной безопасности.

— Совершенно верно. Не утруждайте себя писаниной. Сегодня я положу перед Митчеллом бланк на выдачу санкции. Я знаю, он будет рад подписать его.

— Спасибо.

Она заметила, что он бросил взгляд на ее бюст. Восприняв ее сначала как секретаря, потом как негритянку, сейчас он смотрел на нее как обладательницу пары грудей. Молодые люди столь предсказуемы.

— Это будет, что называется, чистая работа. — Эта фраза означала незаконное проникновение в чужое помещение. — В ФБР этим ведает Джо Хьюго.

— Я сейчас пойду к нему. — Штаб-квартира ФБР находилась в том же здании. — Спасибо за помощь, Мария.

— Не стоит благодарности, мистер Дьюар.

Некоторое время она наблюдала, как он уходил по коридору, а потом закрыла дверь своего кабинета. Она взяла трубку и набрала номер фирмы «Фосетт Реншо».

— Не могли бы вы записать, что я скажу, и передать Джорджу Джейксу? — попросила она.

* * *

Джо Хьюго, бледнолицему мужчине с выпуклыми голубыми глазами, было лет тридцать с лишним. Как все сотрудники ФБР, он носил невероятно консервативную одежду: простой серый костюм, белую рубашку, невзрачный галстук и черные, с тупыми носами ботинки. У самого Камерона во вкусах проявлялся консерватизм, но его неброский коричневый в полоску пиджак с широкими лацканами и брюки-клеш вдруг показались нескромными.

Камерон указал Хьюго, что работает у Эрлихмана, и сразу выложил цель своего визита:

Нам нужно прослушивать телефон тележурналиста Джаспера Мюррея.

Джо нахмурился.

— Прослушивание редакционного телефона программы «Сегодня»? Если это обнаружится…

Не редакционного, а домашнего. Те, кто сообщают ему конфиденциальную информацию, скорее всего, поздно вечером идут звонить ему домой из автомата.

— Так или иначе, это проблематично. ФБР теперь этим не занимается.

— Как? Почему?

— Мистер Гувер боится, что Бюро устроят разнос за других людей в правительстве.

Камерон не мог возражать. Если бы ФБР попалось на том, что его агенты тайно проникли в дом журналиста, президент, естественно, стал бы отрицать, что он осведомлен об этом. Так работала система. Эдгар Гувер годами нарушал закон, но сейчас по какой-то причине за это ему намылили голову. Гувер был личностью заурядной, до семидесяти пяти лет дожил, а ума не нажил.