Сами Михаэль - Виктория

— Она продала все имущество и оставила сынку только его часть в лавке. Сейчас вон сидит вдалеке и смеется над этой троицей. Больной, прямо конченый человек. Он боится остаться один и счастлив, что Рафаэль стал членом его семьи.

— Неужели он туда ходит? — спросила Мирьям с нескрываемым жаром.

— Очень даже часто, после того как закроет лавку. И больной прекрасно знает, чем эта парочка там занимается, когда они скрываются с его глаз. Он боится встать и в темноте рыскать по комнатам. Время от времени кричит, и один из них отвечает, что скоро к нему подойдет. Например, два дня назад…

— Флора, — перебила ее Мирьям, — откуда тебе-то все известно? Ты что, там живешь?

— Наима сама мне рассказывает. Она ведь еще малявка. Мать и сестра не хотят с ней знаться. А она уже беременная, как я уже говорила. Ну вот мы и подружились, мы с ней. Она умирает рассказать, а я — послушать. Она пригласила меня приходить, когда мне только захочется. Показала огромную кровать в боковой комнате. Эта дрянь так рада, что может рассказывать все подробности. Слушай и лопайся от зависти! Ведь догадывается же, змеюшка маленькая.

— О чем это она догадывается? — заулыбалась Мирьям.

— О моей болезни, о той самой чуме, про которую ты говорила. — И обе расхохотались.

Виктории не терпелось, чтобы они от нее отвязались. Больше всего боялась Рафаэля, своего мужа, который для них был мужчиной, разжигающим их воображение.

Что она ему скажет? А как не сказать?

Тайна, которая жгла ее душу шестьдесят шесть лет, так никогда ему и не открылась.

Ночью хлынул проливной дождь, и она поднялась помочь сыну опустить жалюзи и закрыть окна в своей шикарной квартире в Рамат-Гане. Она думала про холмик из красноватого песка, на который возложены венки цветов. Несколько часов назад стояла там под легким дождиком, и мозг ее все еще не сознавал, что это все, что от него осталось. Ведь так боялся дождя, так ненавидел холод. И вот лежит снаружи, на холоде, в темную грозовую ночь с молниями и громами. А она в тепле, в своем доме. Сыновья и дочери с семьями разъехались на ночь по домам. Только Альбер будет спать у нее всю неделю. Им обоим полегчало после шума и гомона многочисленного семейства, вернувшегося с кладбища. Альбер уже седой, высокий и худой. Он весь в отца, взял вон книгу, чтобы побыть в тишине после этой изнурительной суматохи. Он был привязан к отцу больше сестер и братьев, и пустота утраты еще не переросла в живую скорбь в его сердце.

— Приготовлю тебе чайку, — прошептала она.

Ему хотелось остаться одному. И хотелось кофе. Но он откликнулся на сдавленный голос матери, которой предстоит стать одинокой старухой после восьмидесяти лет младенческих криков, и воплей подростков, и ощутимого присутствия мужа, который и брал и давал. Подумав, он решил, что не стоит предлагать ей помощь на кухне, хоть и сломала у газовой плиты четыре спички. Пусть продолжает заботиться, как делала это для его старого отца, чтобы вдруг не ощутила сегодня, в этой внезапно наступившей тишине, как ей не хватает этих маленьких хлопот — приготовить ему чай на ночь. Она сидела напротив него, когда он прихлебывал свой горячий чай, чересчур сладкий, чересчур крепкий…

В тот день он вернулся уже после того, как на улице зажглись фонари, на несколько часов позже, чем возвращаются все торговцы лавок. Глаза за стеклами очков выглядели усталыми. И от него пахло горячкой, и сексом, и чужим потом. Многие месяцы спустя узнала из его собственных уст, что они бросили больного и спустились в подвал, продолжать ссору. Рафаэль требовал от нее, чтобы избавилась от зародыша, но она быстро заткнула ему рот…

— Твой отец спятил. Взгляни на своих братьев. Вы похожи друг на друга, и люди вас путают, несмотря на разницу в возрасте. И дочери, которых он сделал Рахаме Афце, и Флоре, и мне, похожи между собой, как белые курицы в израильском птичнике. Может, он не хотел, чтобы в переулках Багдада было слишком много одинаковых экземпляров. Они поссорились и наговорили друг другу гадостей, и ты ведь знаешь, как мирятся в холодном подвале. И он вернулся ко мне с запахами этой женщины и усталый. А я перед ним дрожала. Вместо того чтобы встать и выцарапать развратнику глаза, я тряслась, что вдруг он подойдет к кровати девочки и по ее снам угадает, что с ней сделал мой брат. Мне хотелось его убить, но я молчала. Как я боялась его взгляда! Мы сегодня живем в другое время. Но тогда? Как я его ненавидела и как боялась в тот вечер!