Александр Сегень - Похоронный марш

Наконец Анька попросила, чтобы ей дали еще раз высказаться, и рассказала все, что сначала осталось в тени.

— Мой брат, — сказала она, — он, конечно, совершил злое. Но я должна сказать, что он не мог поступить иначе, и пусть на нашу семью ляжет последний позор, но я все расскажу, потому что только я могу заступиться за Рашида.

И она рассказала, как Сафар мучал семью, а главное, как он постоянно приставал к ней, к Аньке, когда она выросла. Тетя Зульфия сидела белая, и губы у нее стали жесткие.

— Прости, мамочка, — говорила со слезами Анька, — не смотри на меня так! Отец всегда трогал меня и хотел, чтобы я была его любовницей, и ты знала это и терпела, а Рашид не смог терпеть. Нам с ним было очень трудно, потому что страшно жить, если не умеешь терпеть, как ты.

Судьи были тронуты и присудили Рашиду только три года, плюс два условно. После страстного заступничества Аньки я сидел сам не свой, в голове стучал болезненный запах свежей краски, и мне хотелось встать и сказать, что это я во всем виноват, что я уже лет пятнадцать, а то и больше, знал о готовящемся преступлении. И о финке знал почти с самого момента ее появления у Рашида. Но я побоялся, что все поймут, что точно так же я виноват в том, что парализовало жену таксиста Бельтюкова, виноват в смерти Веселого Павлика и Тихой Лены. К тому же я ведь был связан клятвой и должен был молчать, иначе моя мать Анфиса пришла бы к нам с Юрой и бабкой. Я был уверен, что она придет, и боялся этого.

На будущий год осенью Рашид должен вернуться.

А Сафара в прошлом году самого судили за издевательства над дочерью и дали условный срок. От Рашидовой раны он довольно легко поправился, к тому же три сантиметра из пяти с половиной смирновская финка прошла по жировым слоям.

Тетя Зульфия развелась с мужем, наш дом стали выселять, и тете Зульфии с Анькой дали квартиру в Теплом Стане, а Сафару и его матери квартиру еще где-то, не то в Строгино, не то в Беляево.

Недавно я видел Аньку в метро. Она стояла с каким-то высоким парнем. Это был другой парень — не тот жених, которого мы все видели на суде. Я стал вспоминать всю эту историю как-то совсем по-новому и чуть было не проехал Маяковку.

Подходя к дому, я подумал, что, когда Рашид вернется, наш дом, наверное, уже вовсю начнут ремонтировать и перекраивать.

Снова был июнь, светило солнце, без труда прогревая наш пустой дом от крыши до подвала. Он стоял сейчас такой нелепый и ненужный, громоздкий и просторный, как заброшенная голубятня. Шуршали листья деревьев, будто многократное эхо умолкнувших метел, волн или крыльев.

Что бы ни случалось, мировые ли катаклизмы, личные ли трагедии, неприятности ли на работе, а май всегда приносит радость. Радостно прибавление дня, оперение деревьев, теплые ветры и первые грозовые дожди. В мае Великая Роженица, у которой уже отошли воды марта и апреля, дает наконец новоявленное лето.

Май 1945 года был особенно горестным, но и особенно радостным, еще шла война, но уже близился мир, и пока одни немцы вместе с нашими разрушали свой прекрасный Берлин, другие уже начали строить нам Москву. Тогда же, в том последнем мае войны, они, пленные немцы, заложили фундамент и нашего дома.

Раньше на месте нашего дома когда-то давно стоял известный в Ямской слободе кабак, но он сгорел еще до революции. Его обгорелые руины сохранялись перед войной, а в 1941-м немецкая бомба довела до конца дело, начатое пожаром. Осколком той бомбы убило моего деда, Кузьму Ивановича, если только моя бабка не врет, что именно от той бомбы осколок.

Наш дом построен по проекту пленного голландца, по профессии архитектора. Поэтому наш дом такой необычный, хотя один студент архитектурного института, некоторое время работавший в нашем ЖЭКе, сказал, что дом, конечно, красивый, но с архитектурной точки зрения не уникальный — смешение стилей, незаконченность композиции и что-то там такое вдобавок.

О пленных немцах рассказывала бабушка Сашки Кардашова, баба Клава:

— Они в Сивом переулке стояли, в бараках, там, где сейчас больница, на том месте. Бывало, идешь мимо ихнего забора, а они в щели смотрят, голодные, худые, страшно смотреть. «Матка, брот, брот!» Понятно, что за брот такой — хлеба, значит, просят. Не выдержишь, дашь краюху.

— Фашисту?! — возмущалась Фрося Щербанова.

— Так он когда был фашис? — отвечала баба Клава. — Он фашис на фронте был, а тут от него одни глаза остались. Как же не дать — может, и моему сыночку хоть кто-нибудь в Германии хлебушка сунул.