Мо Вивенди - Тот самый

Мы с Алисой любили слушать историю, связанную с этой картиной. Каждый раз в рассказах мамы появлялись новые подробности, словно она забывала, о чём уже успела рассказать. Историю, которую мы слышали десятки раз, я знал наизусть, будто все слова отпечатались у меня на внутренней стороне век. Может быть, то была красивая сказка, придуманная для нас. Прошлое нельзя изменить, но никто не говорил, что его нельзя выдумать. Если в выдумку поверит хотя бы один человек, значит, с чистой совестью можно считать вымысел реальностью. Мы садились у ног мамы, и она, пользуясь властью над нами, медлила и томно вздыхала, удерживая интригу.

– Когда я была беременна тобой, у меня совершенно ничего не складывалось в жизни, – говорила мама, перебирая волосы у меня на макушке. – Всё шло под откос, и я даже несколько раз задумывалась о том, чтобы прекратить мучения… Меня останавливало одно, – она переводила многозначительный взгляд на Алису, и та быстро кивала. В темноте она оказалась лучиком света. – Я не могла оставить её в этом гадком мире, ведь у нас никого нет, кроме друг друга, но и жить я так тоже не могла. Как только я забеременела тобой, Матвей, начались проблемы. Казалось, весь мир был против нас. Ужасный токсикоз, слабость, тонус… вечно отёкшие ноги. У меня пучками выпадали волосы. Даже после родов жизнь не стала легче, да и ты выжил только благодаря акушерке. Родился с пуповиной, обмотанной вокруг шеи. Ещё бы чуть-чуть и… Это я ещё молчу про то, как к нам относились люди. Гадкие люди.

Я отводил взгляд, чувствуя вину перед мамой.

– Ма, и что потом? – с восторгом спрашивала Алиса.

От нахмуренных выщипанных бровей появлялись тонкие складки на лбу, напоминая изломы на бумаге. Худое лицо мамы становилось сосредоточенным, казалось, она смотрела очень внимательно, но ничего не видела. Зрачки расширялись, затопляя голубую радужку, а взгляд обращался в себя – в прошлое. Она перебирала воспоминания, бережно вытаскивая их на свет, будто те были старинными фотокарточками, которые могли рассыпаться от нечаянного прикосновения. В такие моменты мы с Алисой особенно сильно понимали значимость прошлого. Мы мало в чём разбирались, но торжественность ощущалась даже в маминой позе: гордо выпрямленная осанка и приподнятый подбородок. Так она показывала нам, что жизнь её не сломила.

Схватки начались ночью, когда мама возвращалась домой. Живот стал сжиматься, словно упругий мячик, а боль волнами проходилась по телу, вонзая иглы в каждый миллиметр кожи. Казалось, будто копчик дробили молотком. Нестерпимая боль захватывала тело.

«Такую боль не может вытерпеть ни один человек. Никто, – думал я с восхищением. – Никто, кроме женщины».

За болью следовала тошнота. Мама упала на колени, растесав ладони асфальтом, но заставила себя подняться и пойти вперёд. До дома оставалось несколько километров, и она решила дойти до единственной подруги, у которой как раз сейчас оставалась Алиса. Как только мама вышла из парка, придерживая живот, деревья поредели, и перед ней появились одинаковые пятиэтажки. «Ты так жаждал жить, что полез из меня раньше времени», – говорила мама, поглаживая меня за ухом. Её прикосновение я ощущал летним ветерком на коже. «Ничего я не хотел, иначе бы я это запомнил, – резонно замечал я. – Не отвлекайся, рассказывай дальше», – нетерпеливо поторапливал её я, ёрзая на месте. Казалось, улицы, спрятанные вуалью из темноты, совсем опустели. Мама брела в одиночестве, придерживаясь рукой за серые стены. От очередной схватки ноги подогнулись, и мама упала, инстинктивно выбросив руки вперёд. Боль усиливалась. Мама с трудом поднялась и зашагала, почти не разбирая дорогу. Когда силы были на исходе, она остановилась перед первой попавшейся подъездной дверью. Пальцы потянулись к железной ручке, но, прежде чем дёрнуть дверь на себя, мама навалилась на неё, а по ногам заструилась горячая влага. Как только в глазах начало темнеть, она ощутила руки, подхватившие её под локти. Промокшие колготки прилипли к ногам, слова вторая кожа. Приглушённый голос вызывал скорую помощь. Мама оказалась в тепле квартиры. Крепкие руки усадили её на стул, и перед тем, как провалиться в чёрную бездну, она наткнулась взглядом на репродукцию картины Караваджо. На пол, стекая по ладони, скатилась капля крови.

– Тогда я ничего не знала о картине, только название. Во время родов я пыталась детально вспомнить её, чтобы облегчить боль, и это удерживало меня от обморока. Такая вот странная игра подсознания. Призвание апостола Матфея – как только я увидела её, я поняла, что назову тебя в честь него.