Маркус Зузак - Глиняный мост

– Скучаешь по ним, наверное.

Клэй разозлился, не подал виду.

Он думал о мальчишках, задних дворах, бельевых прищепках.

Заглянув Убийце в глаза, он спросил:

– А ты?

Рано утром, совсем рано, около трех, Клэй заметил тень Убийцы, вставшего у его кровати. И подумал, напоминает ли это ему последний раз, когда он так же стоял, той кошмарной ночью, когда сбежал от нас, как напомнило самому Клэю.

Сначала он подумал, что это кто-то пробрался в дом, но скоро разглядел. Эти руки палача он узнал бы всюду. Раздался приглушенный голос:

– Пон-дю-Гар?

Тихий, совсем тихий.

Значит, он все-таки заметил.

– Это твой любимый?

Клэй проглотил слюну, кивнул в темноте.

– Да.

– А еще есть?

– Регенсбургский. Мост паломников.

– Трехарочный.

– Да.

И еще мысли, сплошной чередой.

– Ну а Плечики-то нравятся?

Плечики.

Дивный мост в городе.

Дивный мост-дáма: другой тип арки, металлическая ферма, возвышающаяся над полотном.

– Да, я ее люблю.

– А это она?

– Для меня – да.

– Почему?

Клэй плотно сжал веки, потом распахнул. Пенни, подумал он.

Пенелопа.

– Ну вот так.

Зачем нужно объяснять?

Убийца плавно попятился прочь, в толщу комнат, и добавил:

– До скорого.

Но потом, мгновение беспечной надежды, еще:

– А знаешь легенду о Пон-дю-Гаре?

– Я сплю.

Разумеется, черт возьми, он ее знал.

И все же утром, в пустом доме, войдя на кухню, Клэй замер, увидев его – на бумаге, толсто начерченный углем.

Он опустил палец, потрогал: окончательный Проект Моста: Первый Эскиз.

Он вспомнил Кэри и подумал об арках моста, и вновь его удивил собственный голос:

– Этот мост будет сделан из тебя.

Пять долгих лет он пролежал на полу в гараже, пока это не случилось.

Что-то заставило его подняться.

Пианино.

Перевранный адрес.

Предвечерний свет.

Появляется женщина с музыкой и двумя эпосами – и что оставалось Майклу Данбару?

В смысле второго шанса ему не могло пофартить сильнее.

Ну ладно, а что происходило в эти пять лет между?

Он расписывался в бумагах юриста дрожащей рукой.

Совсем оставил живопись.

Его подмывало вернуться в Фезертон, но он помнил голос в темноте и ее голову у себя на плече: «Ты бы и сейчас сидел в нашей дыре».

А потом – стыд.

Вернуться без девушки.

– А где она? – станут спрашивать люди.

– Что случилось?

Нет, вернуться совсем он не мог. Пошли бы слухи, и ему совсем не хотелось, чтобы об этом говорили. Хватало и того, что он слышал в мыслях.

– Что?

Это часто его настигало, за едой или с зубной щеткой во рту.

– Она его бросила?

– Вот бедняга.

– Ну, нельзя сказать, что это было так уж неожиданно… Она бедовая, а он, ну, звезд с неба не хватает, ведь так?

Нет, лучше было остаться в городе. Остаться в этом доме и отмечать, как день за днем выветривается ее запах. В конце концов, здесь всегда есть работа. Город растет. Всегда можно пропустить по паре пива, одному дома или с Бобом, Спиро и Филом – мужиками с работы; у кого-то из них – жены и дети, у кого-то, как и у него, – ничего.

Он время от времени наведывался в Фезертон, только чтобы навестить мать. Он радовался, что она участвует во всех обычных деревенских развлечениях. Благотворительные тортики. Парад на День Анзак. По воскресеньям – игра в шары на лужайке с доктором Вайнраухом. Вот жизнь.

Выслушав его рассказ об Эбби, она не стала много говорить.

Ее рука лежала на его руке.

Скорее всего, она думала о своем муже, который ушел в огонь. Никто не знает, почему иногда человек уходит и не возвращается. Может, он хотел вернуться на какую-то малую долю меньше, чем остальные? Во всяком случае, в Эбби Майкл Данбар не сомневался.

И еще картины, которые он больше не мог видеть.

Ее образ заставлял думать.

Где она.

С кем.

Брало искушение представить ее в движении, с другим мужчиной. Лучшим. Без церемоний.

Ему хотелось не быть столь примитивным, хотелось, чтобы такие вещи не волновали, но они волновали. Они касались чего-то более глубокого, и там ему не нравилось задерживаться.

Однажды вечером, года через три, он поставил все работы в гараже к одной стене и от края до края завесил простынями: занавес над жизнью. Но, покончив с этим делом, он не смог удержаться и не бросить прощальный взгляд, не провести ладонью по самому большому холсту, на котором она стояла с туфлями в руке у края прибоя.