Алексей Радов - Год

– Вы совсем маму понять должны, – объяснял он. – Заранее бы делились планами, пирожки третий раз подогреть ставит. Так расстроились, на свеженькое не успели. Щи стынут. Сказала, без вас не даст никому, сама, вижу, не ела с утра, готовилась.

– Мне надо еще куда.

Тот мягко, словно нерадивую наседку, подхватил и уютно предложил:

– На полчаса домой, потом вступлюсь, сможешь ехать, – иногда все же «ты» проступало, звал на «ты» про себя, но на все предложения «сам хочет» перейти на «вы», отказывался, хотя даже пили. На свадьбе. Сам предложил, и не дав закусить частью огурчика, даже выдохнуть толком – залепил рот гигантским немного колючим поцелуем. Вначале думала только о том, чтобы не отстранится, потом резко в испуге чуть не оттолкнула его, показалось, не просто целует по-славянски со страстью в щеки, а просовывает в рот слюнявый бок языка.

Потянула на себя руку, он, учтиво глядя в глаза не пустил. Она тогда расслабилась слишком, сидела допоздна, обсуждали, как от выпивших отвадить.

– У них нет такого, он же не виноват.

– С чего – не распыляется, – не соглашалась, делая пугающе-комичное ударение на «не» ее. – И они захохотали. Не притворяясь, в отличие от зашедшейся натурально в истерике своей, видел расстроенный взгляд ее, падая, изображая на выстрел – «ну хватит», одновременно подливая в шипевшую сковороду, не глядя, масла – беглец и мидийцы. Пиетет к эпитетам, эпатировав квартой.

– Стала ксенофобом? Ненавижу, бытовой расизм.

– Зачем ты, хорошая. Смотри. Такая у меня с двойками приходила. В угол ставить не нужно. Несамостоятельность! Сама плачь, поборница европейского равноправия. Даже твой, и то что-то во мне понял.

– Что за национализм? Кто-то бы очень удивился, – и смотрела в глаза своему.

Взгляд не отвел. На вызов тортики предстали добрее, не смерил взглядом, не возмутился. Утонула в них доброта в подчинении и ответчиках за твердость, адекватная строгость.

– Хороша, работаешь! Проказница, мастерица! Столько в вашей талантов – не устаю поражаться. Да более счастливых мужиков, сейчас нигде нет. Современные объединения женщин эмансипированные, дисциплинированные. А семьи забыли за погоней за карьерой – могли осваивать фарс.

Женщина – мудрее. Слушала, переводя взгляды с девушки на него, откровение, обязательно не перебивать.

– Националисты! Вы – ее такой сделали! Вы и этот ваш не забей гвозди, комплекс на всю жизнь забили, были поселены между близкими вражда и переполох.

– Где он, – живо помнила, неповторимо вальяжно возразил он.

Она всю эту историю принимала. Ближе человека нет. Подлинно совестливый! Смыслит, смотрит с кем и что, воспитанный, жизни хочешь элементарно. Инициативы. Прост человек, бросается.

Вначале почти не общался с новыми родственниками. Но за последние три года стал лучшим другом. Даже любимый, на дух не переносивший все что с ним связано, готов был на руках носить.

Настойчивее потянула руку, и вдруг что-то холопски взвилось, не контролируя себя рванула руку:

– Отпусти! – впервые назвала на «ты», стало неуемно яростно.

Рука не выдернулась. Тогда ударила прицельно ногой, пригнулся, но руку не отдал.

– Ждет, хватит вести себя таким образом. Давайте.

– Пусти! Кричать примусь.

– Да чего.

– Слушайте, хороший. Скорее отпускаете.

Неожиданно тот отпустил, и неприятно (сколько раз говорили дома – вот такой он) уставился.

– Бегите. Значит. Ваше право.

Без выражения посмотрела в его глубину хамства, и бросилась прочь. Хорошо, надела удобные польские кроссовки, хотя подруга однозначно говорила – «только туфли. Спортивное – для мужика».

Сырой хмурый город, Москва повернулся теперь спиной, стала чужой, а сама – бушпритом ледокола. Пару раз оглянулась – никто не преследует, но до метро продолжала бежать. Из-за каждого куста и тени на грязных панелях вылезали, казалось, милиционеры, этот развязный, разные личности. Тут что только не делали соседские мужики перед тем как прийти домой и увидеть все то же самое, стеганый тюль, собранный в уголок подметенный мусор, индифферентных детей, и свою, которая берет с них, что оставили на работе. Она о том не думала. Была с той стороны – жратвой.

Береттой припозднившегося, бравого начинающимся застоем якобы, неблагодарного отрока, кроме «паинек» не имевшего в жизни интересов, сколько вбухала, и ее с ее вечно только выключенными пирогами. Лишь бы не начал ржать!

Бежала по знакомым оградам к метро, и жалела, что не умеет сдаваться, проели большевики тысячелетнюю топку, поставят паром, разрешат катамараны, не вялую ресторацию.