Юрий Тешкин - Полковник

Так год прошел, и опять врачи предложили съездить в тот же санаторий под Москвой. Перед самым отъездом пришло письмо. Прочитанное второпях и спрятанное в бумажник, оно лежало всю дорогу во внутреннем кармане пиджака. В поезде не было никакой возможности его перечитать. Приехал вечером, устраивался, ужинал, оформлял документы, устал. Да и свет погасили рано, так и лег, положив письмо под подушку.

Так чисто, сильно, страстно били всю ночь в барабанную перепонку сладостные соловьиные трели, что за мгновение до пробуждения приснилось что-то радостное. А когда проснулся, сморщился, повертел мизинцем в свербящем ухе и неуверенно сунул руку под подушку. Да так и замер, схватил письмо. Он взглянул на часы марки «Победа», лежащие на ночном столике, — шесть двадцать. И легко поднялся. Утро оказалось пасмурным, но так много света в июне, что уже на веранде ударило по глазам, покачнуло полковника. Он постоял, умерил в себе это июньское несоответствие возрасту и физическому состоянию, потом тихонько в парк спустился. Была и еще одна причина ступать сейчас осторожно, медленно и тихо по травам, блестящим от росы. Полковнику показалось, что подавленная, поломанная, в землю вбитая каблуками трава пахнет сразу по-другому. Была еще причина — хотелось подкрасться, разглядеть певца среди ветвей берез и кленов, лип и сосен, лиственниц и каштанов, вязов и ольхи и еще многих и многих деревьев старого парка, названия которых он не знал, а догадываться не хотел. Кажется, туя здесь росла, барбарис и еще что-то дымчато-реющее.

Под кронами, закрывающими небо, ходил он в сумрачном освещении, а сладкозвучный певец пролетал, видимо, над ним, так звуки, чистые и страстные, оглушали полковника то справа, то слева. Полковник развернулся круто, пошел к статуе оленя, полускрытой серебряным кустарником. Жилистая рука с бутылкой, емкостью ноль целых восемь десятых литра, раздвинула перед полковником ветки, и навстречу ему выглянуло гладко выбритое лицо слесаря-сантехника Вани Гурова. На голове у Вани была белая в цветочках пляжная шапочка с длинным голубым козырьком от солнца, из-под которого Ваня Гуров зорко обозрел пространство перед собой и, увидев одного лишь полковника, показался весь.

— Доброе утро, Ваня! — негромко сказал полковник.

— Здравия желаем, — отвечал с улыбкой Ваня и остановился, не зная, как поступить дальше. — С приездом вас, — добавил он.

В карманах куртки, за поясом, в рукавах, за пазухой — все у Вани было набито бутылками.

— Двадцать семь вошло? — спросил обрадованно полковник, вспомнив по прошлому приезду удивительные объемы Ваниной одежды.

— Двадцать восемь, — отвечал серьезно Ваня.

— Ну да, ну да, — теперь уж точно вспомнил он, — двадцать восемь. Теперь в магазин?

— Так точно.

— Так ты ведь уже пьян, — вглядывался полковник в покрытое мелкими каплями пота лицо, через гладкую кожу которого пятнами сочился алкогольный румяный азарт. — Да ты, брат, изрядно пьян!

— Никак нет! — пошатнулся Ваня Гуров, как показалось полковнику, при попытке встать по стойке «смирно», но сетка с бутылками на неправильно сросшейся руке не позволила этого. — Никак нет, — твердо сказал Ваня Гуров, — я только выпимши!

— Ну что ж… — задумчиво произнес полковник, наблюдая, как то уменьшались, то вновь смотрели с кроткой улыбкой глаза Вани Гурова. — Ну что ж… иди тогда, братец.

И, осторожно обойдя полковника, чтоб не задеть бутылками, которыми увешан с ног до головы, Ваня Гуров скрылся в кустах так же бесшумно, как и появился.

— Да-а, — сказал полковник, — от великого до смешного… да.

Он пошел по малому кругу цветника и обошел его — двести метров, если верить указателю. Все скамейки были в росе. Он заглянул на вместительную веранду, где вечером танцуют под радиолу. В углу, не долетев до урны, валялись апельсиновые корки, кроме этого, полковник обнаружил окурок на перилах. Он тогда пошел вдоль корпуса по асфальтовой дорожке, все поглядывая на цветные стекла окон, на деревянную резьбу карнизов, на башенки, балкончики — все было занято грачами. Он свернул на тропинку к спортивным сооружениям и возле забора увидел то, что надо, — свежие сосновые доски, лежащие покатой горкой, уже пригретые солнцем, с теплой росяной влажностью, терпким запахом смолы. Нет, лучшего места не найти. Он уселся поудобнее, достал письмо, стал перечитывать, не вникая в смысл, лаская глазами буквы, выделяя написание отдельных, например, «д» хвостиком кверху или «т» с черточкой вверху. Он держал письмо на весу, осторожно расправляя места сгибов, то далеко относя его, то вновь поедая глазами, словно старатель над золотоносным песком.